Не совсем. По полу все еще шла тонкая теплая линия, ведущая к лестнице наверх.

Тавиан сидел на камне, задыхаясь, с хлебным мякишем в ладони.

Сайран медленно повернулся к нему.

— Я...

— Не сейчас, — сказал Тавиан.

Сайран замер.

Потом кивнул.

— Хорошо.

Брис лежал на полу рядом с Савиной и пытался убрать ее руку с воротника.

— Я сам живой.

— А я сама решу, когда поверю, — отрезала она.

Я поднялась с трудом. Колени дрожали, ладони были в каменной пыли, во рту стоял вкус соли и дыма. Я подошла к Тавиану не сразу, остановилась на расстоянии, где он мог видеть меня и выбрать.

Он сам протянул руку.

Я взяла ее.

Пальцы у него были холодные, но не ледяные.

На ступенях сверху послышались шаги Ровена и голоса из Лунного зала. Сайран поднялся, тяжело, будто на плечах у него висела вся разорванная часть клятвы. Треснувшее кольцо лежало у замка, потемневшее, но целое.

Астор зашевелился у чаши.

Ровен спустился как раз в тот момент, когда старик попытался дотянуться до обломка посоха. Ровен наступил на него сапогом.

— Не советую, хранитель.

Астор поднял голову. Лицо его было серым, но глаза оставались ясными и ненавидящими.

— Вы все еще думаете, что спасли их. Вы просто сделали корону слабее.

Сайран посмотрел на Тавиана, на Бриса, на меня, на теплую линию порога под троном.

— Тогда она впервые стала честнее.

Ровен связал Астора обычной железной цепью. Не серебром. Это было правильно.

Мы поднимались наверх медленно.

Сначала Брис, потому что упрямо сказал, что не будет, чтобы его несли. Потом Савина рядом с ним, готовая поймать. Потом Тавиан между мной и Сайраном, но не за руку с Сайраном. Он держал мою руку и кусок хлеба. Сайран шел рядом, не касаясь. За нами Ровен вел Астора.

Лунный зал встретил нас мертвой тишиной.

Не почтительной.

Испуганной.

Ирмелла стояла у боковой колонны под охраной второго воина. Перчаток на ней больше не было. На пальцах серые следы стали темнее. Она смотрела не на Астора и не на Сайрана. На Тавиана. Как на ошибку, которая не должна была вернуться наверх.

Тавиан заметил.

Он сильнее сжал мою руку, но не спрятался.

— Я хочу обратно, — сказал он тихо.

Сайран услышал.

— В Кронхейм?

Тавиан покачал головой.

— В пекарню.

Сайран не ответил сразу.

Потом сказал:

— Тогда поедем в пекарню.

У боковой двери Норель вырвалась от Маттиса, подбежала к Брису и врезалась в него лбом. Он охнул, едва удержался на ногах и возмутился:

— Ты что, волчонок без головы?

— Кусался? — спросила она.

Брис посмотрел на нее, потом на Тавиана, потом на Астора в железной цепи.

— Немного.

Норель удовлетворенно кивнула.

А у самого края раскрытого круга, где источник еще недавно светился холодным серебром, лежал маленький предмет. Я заметила его, когда зал начал двигаться вокруг нас.

Деревянный волчонок.

Тот самый, что Сафри ставила сторожить прилавок.

Он не мог оказаться здесь.

Но он лежал на камне, покрытый мукой.

Глава 22. Пекарня для потерянных волчат

Из Лунного зала мы вышли не победителями.

Победители выходят иначе. Их встречают громко, им открывают двери до того, как они касаются ручки, на них смотрят с восхищением или страхом, и оба взгляда легко перепутать, если слишком устал. Мы вышли медленно, с детьми, которые держались не за славу, а за хлеб, за рукав, за миску, за знакомое плечо рядом. Тавиан шел между мной и Сайраном, но руку держал мою. Сайран это видел и не пытался изменить. Брис шел сам, хотя Савина каждые десять шагов угрожала ему тем, что сейчас возьмет на руки и опозорит перед всей короной. Сафри несла деревянного волчонка, который оказался на камне у источника и не имел никакого права там оказаться. Норель, обмотанная плащом Маттиса, спросила, можно ли этому волчонку тоже дать хлеб. Никто не стал смеяться.

Позади остался зал, где Ровен и королевская стража держали Астора Гравейна в железной цепи. Не серебряной. Обычной, тяжелой, унизительно простой для человека, который так долго прятался за древними печатями. Ирмеллу Севент увели отдельно. Она не кричала, не обвиняла меня, не бросалась к Сайрану с красивым отчаянием. Она шла ровно, с прямой спиной, и только руки без перчаток выдали ее сильнее любого признания: серые следы холодного серебра проступили у пальцев, как правда, которую слишком поздно пытались смыть. Когда ее проводили мимо нас, она посмотрела на меня и сказала почти беззвучно:

— Ты думаешь, они все выберут твой хлеб вместо силы?

Я не ответила. Рядом стояла Сафри. Ответ ради Ирмеллы мог снова сделать девочку частью спора взрослых. Поэтому я просто закрыла собой детей, пока Ровен вел Ирмеллу дальше.