— Сегодня ты не будешь говорить с ним как с король с подданным, — сказала я. — И как родич тоже не будешь, пока он сам не разрешит.

Сайран побледнел.

— Родич?

— Ты сам увидел знак.

— Его мать...

— Не здесь, — перебила я. — Не на пороге. Не при всех. И не так, чтобы ребенок узнал свое прошлое из твоего потрясения.

Это было жестко.

Но необходимо.

Сайран посмотрел на улицу.

Люди слушали. Делали вид, что нет, но слушали.

Он понял.

— Мне нужно войти.

— Нет.

— Эвентина.

— Я скажу условия. Один раз.

Он молчал.

Это было согласием слушать. Не согласием принять.

Но с него пока хватит.

— Первое. Ты входишь один.

За его спиной телохранитель сразу шагнул вперед.

— Невозможно.

Сайран не повернулся.

— Молчать, Ровен.

Я продолжила:

— Второе. Без оружия.

Ровен все же не выдержал:

— Волчий король не оставляет оружие за дверью неизвестного дома.

Брис из глубины пекарни хрипло сказал:

— Тогда пусть стоит на улице.

Ровен резко посмотрел в дом. Сайран — тоже. Но я подняла руку.

— Брис.

— Что? Это правило на доске.

Сайран перевел взгляд на доску у прилавка.

Он, конечно, не мог прочесть все с улицы. Но увидел крупную нижнюю строку.

«Силой не забирают».

На его лице снова появилось то выражение, которое мне было трудно вынести: будто мир, построенный им из приказов, бумаг и верности, дал трещину не там, где он ждал.

— Третье, — сказала я. — Никакого королевского зова. Ни намеренного, ни случайного. Если детям станет плохо, ты выйдешь.

— Согласен, — сказал он.

Слишком быстро.

— Не торопись. Четвертое. Ты не трогаешь детей без их разрешения.

— Если ребенку нужна помощь?

— Тогда спрашиваешь меня или Савину. Если это не огонь, кровь или падение с крыши, у тебя есть время спросить.

Сайран смотрел на меня неподвижно.

— Пятое. Ты не говоришь с Тавианом о его крови, пока он не поест, не сядет и не решит, что готов слушать.

На этом он едва заметно покачнул головой.

— Ты просишь невозможное.

— Нет. Невозможное — это ждать от восьмилетнего ребенка, что он выдержит королевскую правду на голодный желудок и с ожогом на шее.

Он отвел взгляд первым.

Это не было победой.

Победа пахнет легче. Здесь пахло мокрой шерстью, снегом, дымом и старой виной.

Сайран поднял правую руку и медленно отстегнул пряжку плаща. Потом снял перевязь с мечом.

Ровен сделал шаг к нему.

— Ваше величество.

— Возьми.

— Я не могу позволить...

— Это приказ.

Ровен замолчал.

Сайран передал ему меч, потом снял кинжал с пояса и второй, тонкий, из-за голенища сапога. Брис, увидев это, тихо присвистнул.

— У него ножей больше, чем у меня.

— Брис, — сказала я.

— Молчу.

Сайран снял перчатки и показал ладони.

На правой краснел след от порога.

— Оружия нет.

— Остались приказы, — сказала я.

Он посмотрел на меня.

Долго.

Потом спустился на одну ступень вниз.

Не потому что уходил. Потому что хотел оказаться ниже порога.

Ниже меня.

Ниже детей, которые смотрели из глубины пекарни.

Это было не покаяние. Не прощение. Не исправление.

Но это было действие, которое поняли даже дети.

— Эвентина Риальт, — сказал он, и впервые за это утро в его голосе не было королевского металла, — позволь мне войти и увидеть детей, чтобы понять, что с ними сделали.

Я держала дверь.

Печь за моей спиной горела ровно.

Брис не убрал нож. Сафри не вышла из-за прилавка. Тавиан не поднял глаз. Норель тихо скулила в одеяле.

Сайран стоял в снегу без оружия.

И ждал.

Глава 8. Правила моей пекарни

Сайран ждал.

Это было непривычно видеть.

Не потому, что король не умел ждать. Умел, конечно. На советах, перед битвой, у постели раненых, когда лекарь молчал слишком долго. Но то было другое ожидание. Там за его молчанием все равно стояла власть: люди знали, что решение будет за ним.

Сейчас он стоял в снегу без меча, без кинжала, с обожженной ладонью и ждал, пока изгнанная женщина решит, пустить ли его за порог.

Я держала дверь открытой на ладонь.

За его спиной хмурился Ровен, тот самый телохранитель, который уже дважды хотел сделать шаг вперед. Люди на улице делали вид, что не смотрят. Дети за моей спиной не двигались.

Сайран не повторил просьбу.

Это было разумно.

Если бы повторил, она стала бы давлением.

Я услышала топот раньше, чем увидела Савину.

Она шла по улице быстрым шагом, в старом платке, с корзиной в одной руке и палкой в другой. Не бежала, как и говорил Брис. Именно топала. Люди расступались перед ней без просьб.

— Ну конечно, — сказала она, поднимаясь на крыльцо. — Стоило мне уйти на полчаса, как к пекарне приехал Волчий Венец.