На дальней стене, за скамьей, где темнота была гуще, царапины шли в несколько рядов. Не имена, а счет. Палочки. Группы по пять. Рядом маленькие значки: круг, ключ, дверь, луна без лучей.

Савина присела.

— Дети считали дни.

— Или ночи, — сказала я.

Сайран молчал.

Он стоял с фонарем в руке, и свет дрожал не от ветра. От его пальцев.

Я сделала шаг к углу и заметила доску, прибитую к нижней части стены. Она была темнее остальных. На ней что-то писали углем, потом пытались стереть. Мука из моего мешочка все еще была в кармане вместе с золой. Я достала щепотку и провела по доске.

Белая пыль легла в старые борозды.

Сначала появилась буква «Э».

Потом «Н».

Я досыпала еще.

Полная надпись проступила медленно, криво, но ясно:

«ЭНВАР — 18 НОЧЕЙ. ПОСЛЕ ЗВОНА НЕ СЛУШАТЬ».

Глава 13. Цена королевской печати

Надпись на доске была вырезана не ножом.

Слишком тонкие линии. Слишком ровный нажим в начале каждой буквы. Я провела пальцем рядом, не касаясь самих слов, и увидела в углублениях серую пыль, которая давно въелась в дерево.

— Писали железным острием, — сказала Савина.

Сайран держал фонарь ниже, чтобы свет падал ровно на доску.

— Или ключом.

От этого слова подвал стал еще холоднее.

Я перечитала надпись.

«ЭНВАР — 18 НОЧЕЙ. ПОСЛЕ ЗВОНА НЕ СЛУШАТЬ».

Энвар был в нашей пекарне. Сидел у печи, зажимал уши и боялся кольца Волчьего Венца. А здесь, в сырой сторожке под старой часовней, кто-то считал его ночи и оставил предупреждение тем, кто придет после.

Не слушать после звона.

— Это писал ребенок? — спросила я.

Савина покачала головой.

— Слишком ровно. Ребенок так не выведет по дереву, если его руки трясутся. Но писал тот, кто не хотел, чтобы надпись заметили сразу.

— Смотритель? — спросил Сайран.

— Или старший из детей, которому дали доступ к ключу, — сказала я.

Он посмотрел на меня.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что взрослый написал бы приказ, номер, дату. А здесь предупреждение.

Савина кивнула.

— Верно. Взрослые любят, чтобы их понимали другие взрослые. Дети пишут для тех, кто будет бояться так же.

Сайран молчал.

Фонарь в его руке стоял ровно, но на скулах проступила жесткая тень. Он смотрел не только на надпись. На скамью. На царапины. На счетные палочки у стены. На слова «не пить», «не спать», «Брис был».

Каждая маленькая надпись била сильнее крика.

Крик можно назвать истерикой. Бумагу можно подделать. Но детская попытка оставить имя на камне, чтобы не исчезнуть окончательно, была слишком простой, чтобы от нее отмахнуться.

— Нам нужно забрать доску, — сказал Сайран.

— Нет, — ответила я.

Он повернулся.

— Это улика.

— Если мы выломаем ее сейчас, тот, кто сюда вернется, сразу поймет, что мы нашли сторожку.

— Он и так поймет по следам.

— Следы можно заметать. Пустое место на стене — нет.

Сайран сжал челюсть.

— Тогда переписать.

— Да. И сделать оттиск.

Савина уже достала из корзины кусок мягкой ткани и уголь.

— Удивительно, как хорошо вы иногда думаете, когда не спорите.

— Я спорю только когда надо.

— Ага. Все так говорят.

Мы работали быстро.

Сайран держал фонарь, Савина прикладывала ткань к доске, я аккуратно проводила углем по поверхности, пока буквы не проступили темным отпечатком. Получилось неровно, но читабельно. Потом я сделала такой же оттиск с надписью «Брис был» и со счетными палочками у стены.

Савина сложила ткань вдвое.

— Мокрое место. Надо будет высушить у печи, не у огня.

— Высушим, — сказала я.

Сайран подошел к полкам. На одной из них лежали обрывки мешковины, пустая деревянная коробка и кусок старой бирки. Он поднял бирку через перчатку.

— Номер.

Я подошла.

На тонкой дощечке было вырезано: «С-17». Ни имени, ни даты. Только буква и число. На обратной стороне — слабый след круглой печати.

Я поднесла мешочек с золой из нашей печи и осторожно высыпала щепотку на бирку. Серая пыль задержалась в углублениях печати.

Волчья голова в круге.

И три зубца над ней.

Печать хранителей.

— Астор, — сказала Савина.

Сайран не ответил.

Я посмотрела на него.

— Скажи.

— Что?

— Скажи вслух, кто имел доступ к такой печати.

Он понял.

Ему не хотелось произносить это здесь, в подвале, где царапины на стенах говорили за детей. Но я больше не принимала молчание как осторожность.

— Старший хранитель Волчьего Венца, — сказал Сайран. — Его доверенные писари. Старшие смотрители закрытых отделений. И королевская канцелярия, если распоряжение проходило через общий свод.

— Твоя канцелярия.

— Да.

— Значит, часть приказов могла проходить мимо тебя, но через твою печать?

— Не личную. Ведомственную.

— Детям без разницы, какая печать стояла на двери.

Он опустил глаза на бирку.

— Знаю.