Через несколько секунд он схватил свою половину и спрятал под плащ.

Не съел.

Спрятал.

Я сделала вид, что не заметила.

В Лунном зале несколько часов назад взрослые люди говорили о безопасности детей. О законах. О крови. О печатях. Все их слова стоили меньше этого движения: ребенок прячет еду, потому что не верит, что следующая будет.

Я села на пол у печурки, оставив между нами расстояние.

Тело начало понимать, что опасность на время отступила. Вместе с этим вернулась боль. Ноги ныли от холода. На запястье проступали следы пальцев того мужчины. Под мокрым платьем дрожала кожа. А глубже, под всем этим, жила пустота от связи, которую Сайран разорвал перед двором.

Я закрыла глаза.

Не сейчас.

Если я начну думать о Сайране сейчас, я распадусь на части, а в сторожке есть ребенок, который не может позволить себе взрослую женщину, лежащую на полу от горя.

— Они называли тебя возвратным, — сказала я спустя время. — Это значит, ты уже убегал?

Мальчик замер.

— Не отвечай, если не хочешь.

Он молчал.

Печь дала чуть больше тепла. На лавке рядом с ним начал таять снег, набившийся в складки плаща. Вода темными пятнами проступила на дереве.

Я снова посмотрела на его шею.

— Люди с моста не лекарь и не стража для защиты. Это я уже поняла.

Его пальцы сжались на хлебной корке.

— Они из Лунного дома?

При этих словах он едва заметно качнулся назад.

Да.

Ответ был в теле.

Я больше не спрашивала.

Несколько минут мы слушали огонь. Иногда это лучше разговора. Особенно когда слова у человека отняли давно и грубо.

Потом мальчик вдруг поднял руку к своему уху. Я сначала решила, что ему больно. Но он просто поправил волосы, закрывая родимое пятно.

Поздно. Я уже видела.

И он понял, что видела.

— Я не скажу им, — произнесла я.

Он смотрел на меня недоверчиво.

— Никому. Пока ты сам не захочешь.

Он медленно опустил руку.

Знак Морвентов за его ухом был маленьким, но отчетливым. Неровное темное пятно в форме листа или волчьего уха — у каждого в роду оно выглядело немного иначе. В королевской галерее такие знаки рисовали на портретах младенцев, чтобы подтвердить кровь.

Если я не ошиблась, под мостом прятался ребенок Волчьего Венца.

Ребенок, которого искали не как наследника, а как беглого зверька.

От этой мысли стало холоднее, чем от мокрого платья.

— Тебя должны искать во дворце, — сказала я слишком тихо.

Он услышал.

Лицо его изменилось. Не испугалось сильнее — казалось, сильнее уже нельзя. Оно стало пустым.

Я поняла, что сказала не то.

Дворец для него не был спасением.

— Прости, — сказала я. — Я не отдам тебя во дворец этой ночью.

Он смотрел на меня.

— И утром тоже не отдам, пока не пойму, кому можно верить.

Слова получились быстрее, чем мысль. Но, сказав их, я уже не могла забрать обратно. Да и не хотела.

Снаружи снова послышался далекий лай.

Мальчик вскочил.

Вернее, попытался вскочить. Ноги не удержали, он соскользнул с лавки. Я успела подхватить его за плечи и тут же отпустила, когда он дернулся.

— Это далеко, — сказала я. — Слышишь? Очень далеко. Они у моста.

Лай повторился.

Он зажал уши ладонями.

Я поднялась, подошла к двери и приложила пальцы к доскам. Дерево было холодным, но не мертвым. Старое, треснувшее, грубое. Когда-то в этой сторожке люди грелись после дороги. Сушили рукавицы. Пили кислое пиво. Ругались на снег. Ждали утра.

Это был не мой дом.

Но очагу не всегда нужна родовая стена. Иногда ему хватает одного человека, который решил не отдавать того, кто слабее.

Я не знала заклинаний. Мать умерла, когда я была маленькой, и все, что осталось от ее силы, жило в бытовых вещах: как сушить травы над печью, как ставить хлеб на чистую доску, как не выгонять гостя в метель, как не лгать у огня.

Я положила вторую ладонь на дверь.

— Не пускай тех, кто пришел за ребенком силой, — прошептала я.

Ничего не произошло.

Ни света, ни грохота, ни знака древней магии.

Только где-то в глубине доски тихо скрипнули.

Засов лег плотнее.

Я отступила.

Мальчик смотрел на дверь. Потом на мои руки.

— Я сама не знаю, как это работает, — призналась я.

Он хрипло выдохнул. Не смех. Слишком рано для смеха. Но в этом звуке было чуть меньше ужаса.

Я вернулась к печурке и подкинула последнюю щепку. Дров почти не осталось. До утра огонь не дотянет. Нужно было искать, чем топить, или уходить до рассвета. Мужчины вернутся с собаками. Стража у ворот вспомнит обо мне. Сайран...

Я остановила мысль на его имени.

Сайран не придет.

А если придет, то за ответами, которые ему удобны. Не за мной.