— Перед стаей, перед советом и перед луной, которая свидетельствует над нашей кровью, я отрекаюсь от связи, назвавшей тебя моей истинной.

Связь между нами не оборвалась сразу.

Сначала она натянулась.

Так бывает, когда ткань долго держит вес, а потом в одном месте трескается нить. Боль пришла не огнем и не льдом. Она пришла пустотой. Будто внутри меня открыли дверь, за которой раньше был голос, дыхание, тепло, а теперь остался темный коридор.

Я не закричала.

Наверное, двор этого ждал.

Я видела, как Ирмелла чуть наклонила голову, как Астор опустил веки, как лекарь сжал бумаги обеими руками.

Сайран побледнел. На его скуле дернулась мышца. Значит, ему тоже было больно.

Эта мысль не утешила.

— Ты изгоняешь меня? — спросила я.

Он молчал слишком долго.

Потом ответил:

— До окончания расследования ты не имеешь права входить в земли Волчьего Венца.

— Расследования, в котором меня уже назвали виновной?

Он ничего не сказал.

Вот и все.

Не крик. Не проклятие. Не разбитый кубок.

Все закончилось тишиной короля.

Стражники подошли не сразу. Сначала Астор взял со стола бумагу с моей печатью и передал ее писарю. Потом Ирмелла отвернулась к женщинам совета, и одна из них коснулась ее руки, словно утешая. Потом кто-то в задних рядах начал говорить о защите волчат.

О детях говорили много.

Но в том зале не было ни одного ребенка.

Стражник остановился рядом со мной.

— Госпожа Риальт.

Госпожа.

Не будущая королева. Не истинная. Не опасная преступница даже.

Просто женщина, которую нужно вывести.

Я пошла сама.

У дверей Лунного зала я обернулась.

Сайран стоял у трона, и весь двор смотрел на него. На короля, который выбрал стаю. На правителя, который поставил долг выше связи. Они запомнят его сильным.

Я запомнила другое.

Он так и не спросил, правду ли я говорю.

За дверями было холоднее.

Коридоры Кронхейма тянулись длинно и прямо. Стражники шли по бокам, но не касались меня. Видимо, приказа хватать не было. Или они боялись моей «очажной силы», которая, по их мнению, могла держать детей на серебре.

Смешно.

Если бы я могла сделать хоть что-то сильное, я бы сейчас не шла по собственному изгнанию в тонком обрядовом платье.

У северных ворот мне вернули плащ. Не мой теплый дорожный, а легкий придворный, красивый и почти бесполезный. К нему приложили маленький мешок с деньгами.

— По приказу короля, — сказал начальник стражи, не глядя мне в глаза.

Я взяла мешок.

Гордость не греет в дороге.

Ворота открылись.

За ними стояла ночь. Снег летел косо, забивался под воротник, сразу таял на щеках. Где-то внизу, за спуском, темнела дорога к старому мосту.

Я сделала шаг за границу королевского двора.

Ворота закрылись за моей спиной.

Гулко.

Окончательно.

Несколько минут я просто стояла в снегу и держала мешок с деньгами в руке. Потом боль в пальцах вернула меня в тело. Я спрятала мешок за пояс, плотнее запахнула плащ и пошла вниз.

Не потому, что знала куда.

Просто оставаться у ворот было хуже.

Снег быстро забил подол платья. Туфли скользили на камнях. Ветер тянул волосы из шпилек, и одна за другой они падали на дорогу, оставляя за мной тонкие серебристые иглы. Я не подбирала их.

За старым мостом начиналась нижняя дорога. Там стояли склады, пустые телеги и сторожки для тех, кто не имел права ночевать в городе. Я хотела дойти хотя бы до крыши. До стены. До любого места, где можно переждать до утра и решить, что делать дальше.

Тогда я услышала звук.

Сначала решила, что это ветер в досках моста.

Потом звук повторился.

Тихий всхлип.

Я остановилась.

Ветер тут же ударил снегом в лицо. Я подняла руку, прикрывая глаза, и прислушалась.

Снова.

Не зверь. Не птица.

Ребенок.

Я сошла с дороги и спустилась к мосту. Под ногами хрустел наст, платье цеплялось за мерзлые кусты. У нижней опоры было темно, пахло мокрым камнем, старой соломой и чем-то металлическим.

— Кто здесь? — тихо спросила я.

Ответа не было.

Я присела, отодвинула доску, прислоненную к опоре.

В темноте блеснули глаза.

Мальчик сидел, вжавшись спиной в камень. Маленький, худой, в слишком большой куртке. На вид ему было лет восемь. Темные волосы прилипли ко лбу, губы посинели. Одной рукой он прижимал к груди корку хлеба, другой держался за шею.

Я медленно опустила ладонь.

— Я не трону тебя.

Он дернулся, будто каждое слово могло ударить.

Я увидела его шею.

Тонкая кожа была обожжена ровной полосой. След от ошейника. Серебряного. Детского.

Такого же размера, как в черном ларце.

Воздух вышел из меня коротко и больно.

Мальчик заметил мой взгляд и попытался отползти глубже под мост, но сил у него почти не было. Его пальцы разжались, корка упала в снег.