Я только тогда поняла: пока мы возились с засовом, снег успел припорошить наши последние следы у порога. Или не только снег.

Я посмотрела на свои ладони.

На коже проступили тонкие красные полосы, будто я слишком долго держала руки над горячей водой.

Мужчины спорили еще несколько минут. Один предлагал идти к просеке, второй — вернуться к мосту и взять собак. Слово «собаки» заставило мальчика закрыть глаза.

В конце концов шаги удалились.

Я не сразу двинулась.

Ждала, пока тишина станет настоящей, а не той, за которой стоит человек с цепью. Только когда за стеной снова остался один ветер, я повернулась к мальчику.

Он сидел на полу у стены. Мой плащ сполз. Его зубы стучали, но он все равно молчал.

— Нужно посмотреть шею, — сказала я.

Он сжался.

— Я не надену ничего на тебя. Только посмотрю ожог.

Он не ответил.

Я не стала подходить сразу. Сначала подняла сломанную лавку, отряхнула ее рукавом и положила сверху промасленную тряпку сухой стороной.

— Сядь сюда. Камень заберет остаток тепла.

Мальчик смотрел на лавку, потом на меня.

— Я отвернусь, — сказала я. — Сядешь сам.

Я действительно отвернулась и занялась печуркой.

Руки дрожали от холода. Кремень несколько раз выскользнул. Свеча не хотела загораться, щепки отсырели. Я сжала одну в ладони, пытаясь согреть, и вдруг ощутила знакомое слабое движение под кожей. Тепло вошло в дерево медленно, осторожно, не сжигая его. Щепка стала сухой на ощупь.

Я приложила ее к огоньку свечи.

На этот раз пламя взялось.

Маленькое. Неровное. Но в сторожке сразу стало иначе.

Огонь не спасал нас полностью. Он не отменял погоню, не возвращал мне имя, не объяснял, почему ребенок с кровью Морвентов прятался под мостом с серебряным следом на шее.

Но он был.

И рядом с ним можно было думать.

Я подкинула еще щепок, потом обернулась.

Мальчик сидел на лавке. Сам. Плащ был натянут до подбородка, пальцы все еще держали хлеб.

— Спасибо, — сказала я.

Он нахмурился, словно не понял, за что благодарить ребенка.

Я подошла медленно и остановилась на расстоянии вытянутой руки.

— Я Эвентина.

Он молчал.

— Не обязательно говорить свое имя. Просто нужно понять, как тебе помочь.

Никакого ответа.

Я взяла старую кружку с полки, набрала снег через щель в окне и поставила у печурки. Пока снег таял, сняла с волос последние шпильки. Две были серебряные, обрядовые. Я посмотрела на них и отложила подальше.

Мальчик заметил.

— Не буду использовать, — сказала я. — Они чистые, но серебро есть серебро.

Его взгляд чуть изменился.

Маленькое движение. Почти незаметное.

Доверия в нем не было. Но он услышал.

Когда вода стала теплой, я намочила край нижней рубашки, оторванный от подола платья. Ткань вышла неровной, зато чистой изнутри.

— Я дотронусь только до края ожога. Если больно, подними руку.

Он ничего не сделал.

Я медленно отодвинула плащ от его шеи.

Ожог был хуже, чем я увидела под мостом.

Полоса шла ровно, без разрывов, будто ошейник долго сидел на одном месте. По краям кожа воспалилась. В нескольких местах остались темные точки, похожие на следы застежек. От раны тянуло холодом, хотя сама кожа была горячей.

Я сглотнула.

Не ради себя. Ради того, чтобы не выругаться вслух при ребенке.

— Это нужно промыть.

Он поднял руку.

Я сразу убрала ткань.

— Больно?

Он не ответил.

Рука осталась поднятой.

Я поняла.

— Ты не хочешь, чтобы я трогала.

Едва заметный кивок.

— Хорошо. Тогда сам.

Я протянула ему влажную ткань.

Он смотрел на нее долго. Потом взял. Осторожно, двумя пальцами, будто ожидал подвоха. Поднес к шее, коснулся ожога и зажмурился.

Пальцы у него тряслись.

Я не помогала, хотя хотелось. Особенно когда он промахнулся, задел воспаленный край и сжал губы так сильно, что они побелели. Помощь, которую вырывают силой, слишком похожа на насилие. Я поняла это не сегодня. Просто сегодня у меня не осталось права забыть.

— Достаточно, — сказала я, когда он уже едва держал ткань. — На первый раз хватит.

Он опустил руку.

Печь потрескивала тихо. За стеной выл ветер. Где-то далеко снова крикнули мужчины, но звук был уже не рядом.

Я достала из мешка, который мне выдали у ворот, несколько монет. Там же лежал маленький дорожный сухарь, завернутый в бумагу. Видимо, начальник стражи добавил его сам, не по приказу. Или кто-то из кухонь пожалел меня молча.

Я разломила сухарь на две части и положила одну на лавку между нами.

— Это тебе.

Мальчик не взял.

— Я не прошу ничего взамен.

Он смотрел на сухарь, как на ловушку.

Тогда я отломила маленький кусок от своей половины и съела. Сухарь был твердый, почти без вкуса. Горло с трудом приняло крошки.

— Видишь? Обычная еда.