Она не сказала о себе больше. Но когда повернулась к очагу, я увидела на стене маленькую деревянную игрушку: грубо вырезанного волчонка с отломанным ухом. Игрушка была старая. Ее не держали для продажи и не забыли случайно. Она висела там, где человек видит ее каждый день.

Я не спросила.

Не все раны нужно открывать в первый час знакомства.

Савина дала нам мазь, две сухие лепешки, старую мужскую рубаху для Тавиана и короткую инструкцию:

— Шею не тереть. Серебро к нему не подносить. Звон ключей при нем не устраивать, если не хотите, чтобы он ушел в стену глазами. Мазать утром и вечером. Если начнет говорить во сне, не будить резко. Если станет холодным при жаре, бегите ко мне.

— Холодным при жаре?

— Поврежденная искра. Тело горит, зверь мерзнет. Плохо лечится, но тепло и еда помогают.

Она сказала это как обычный медицинский факт.

Для меня эти слова стали первым объяснением того, что я видела ночью. Почему Тавиан дрожал даже у печи. Почему след на шее тянул холодом. Почему мое слабое тепло в ладонях помогало там, где обычный огонь не успевал.

— Сколько я вам должна?

— Два серебряных.

Цена была высокой. Не грабительской, но высокой.

Я заплатила.

Савина взяла монеты без смущения.

— Бесплатное быстро превращают в долг. А долги перед травницами люди любят не возвращать.

Это тоже было честно.

Перед уходом она остановила меня у двери.

— Риальт.

Я обернулась.

— Если пойдешь к пекарне, не говори, что ищешь убежище. Скажи, что хочешь работать. Люди меньше боятся тех, кто просит крышу, и больше уважают тех, кто собирается печь хлеб.

— Я умею.

— Что?

— Печь хлеб.

Впервые за все утро Савина посмотрела почти с интересом.

— Тогда, может, дом тебя не выплюнет.

Хлебная улица оказалась ближе к реке. Узкая, грязная, с домами, которые будто устали держать крыши ровно. Здесь пахло мукой, мокрыми досками и дымом из дешевых печей. Когда-то улица жила лучше: на вывесках еще можно было различить стертые караваи, мешки зерна, мельничные колеса. Теперь половина лавок стояла закрытой, а в окнах оставшихся висели тряпки вместо занавесок.

Пекарня была в самом конце.

Я узнала ее до того, как Савина описала бы вывеску, если бы описала. Низкий дом из темного дерева и серого камня, с крыльцом, засыпанным снегом, и круглым окном возле печной стены. Над дверью висела треснувшая доска. На ней еще читалось: «Хлеб и соль». Последняя буква почти стерлась.

Тавиан остановился у ворот.

— Что? — спросила я.

Он смотрел на дом.

Не со страхом. Скорее с недоверием.

Я тоже посмотрела.

Пекарня не выглядела доброй. В ней не было сказочного уюта, который можно придумать в аннотации для чужой счастливой жизни. Крыша просела у левого края. Ступени покосились. На двери чернели следы старого дыма. В окне отражалось серое небо.

Но труба была цела.

Стены стояли.

И дверь можно было закрыть изнутри.

— Посмотрим, — сказала я. — Если плохо, уйдем.

Это обещание он понял.

Хозяина мы нашли в соседнем доме. Точнее, не хозяина, а племянника покойного пекаря — худого мужчину с красным носом и глазами человека, который давно хотел избавиться от чужого наследства.

Звали его Ромм Тирш.

Он сначала не хотел даже открывать.

Потом увидел монеты.

— Печь треснутая, — сказал он, ведя нас через двор. — Крыша течет у задней стены. Мыши есть. Вода из колодца через улицу. Окна надо забивать на ночь, иначе мальчишки камни кидают. И сразу говорю: огонь там не держится.

— Что значит не держится?

— То и значит. Растопишь — погаснет. Уголь краснеет и тухнет. Дрова сухие, тяга есть, а все равно тухнет. Отец говорил, дом обижен. Я в такое не верю. Просто место плохое.

Он говорил слишком быстро, чтобы казаться равнодушным.

Мы вошли.

Внутри было холодно и темно, но не пусто.

Старый прилавок стоял у окна. На полках остались деревянные формы, корзины, жестяные банки без крышек. На полу лежал толстый слой пыли, местами перемешанный с мукой, давно ставшей серой. За прилавком открывалась большая комната с печью.

Печь была черная.

Не от зла. От долгой работы. От лет, когда ее топили каждый день, ставили в нее хлеб, выгребали золу, ругались на сырость, ждали, когда поднимется тесто. На боку шла трещина, но не смертельная. Я подошла ближе и положила ладонь на камень.

Холодный.

Но не мертвый.

Под пальцами словно сохранилась память о тепле. Не магия в явном виде. Просто дом, который слишком долго стоял без дела.

Тавиан остался у двери.

Ромм Тирш заметил это.

— Мальчишка у тебя больной?

— Испугался на дороге.

— Угу. Сейчас все пугаются. Слухи слышала? Из столицы ведьму выгнали. Детей в серебре держала. Говорят, красивая была, как все такие.

Он сказал это мне в лицо и не узнал.

Грязное платье, чужой шарф на ребенке, распущенные волосы и усталость сделали свое дело лучше любого заклинания.

— Слухи часто украшают то, чего не знают, — ответила я.