Он долго смотрел на сухарь, потом начал есть. Медленно, маленькими кусками, почти не жуя. Пришлось остановить его и заставить запивать водой, иначе он бы подавился от спешки, к которой сам себя приучил.

Когда он ел, я нашла в сторожке все, что могло пригодиться: две щепки, ржавый нож без рукояти, обрывок веревки, старый мешок из-под зерна. Нож я сначала хотела оставить. Потом вспомнила мужчин с цепью и положила его в мешок. Ржавый не значит бесполезный.

Тавиан наблюдал за мной молча.

— До города идти несколько часов, — сказала я. — Дорога старая. По ней редко ездят, но ближе к полудню могут быть телеги. Если встретим людей, ты мой младший брат.

Он нахмурился.

— Не потому, что твое имя плохое. Потому что правду сейчас спрашивают не для помощи.

Он принял это без спора. Ребенок, который слишком хорошо понимает ложь для спасения, уже многое пережил.

— Если кто-то спросит, почему ты молчишь, скажу, что у тебя горло после горячки.

Он коснулся шеи.

— Нет, — хрипло сказал он.

Первое слово за утро вышло грубым, надорванным.

Я сразу поняла ошибку. Горячка значила лекаря. Лекарь мог попросить осмотреть шею.

— Хорошо. Не горячка. Скажем, ты сильно испугался волков на дороге и с тех пор молчишь.

Тавиан подумал и кивнул.

Сторожку мы оставили, когда небо стало светлым, но солнце еще не поднялось над елями. Я не стала тушить золу водой. Холод сам сделал свое дело. Зато сдвинула лавку от двери и стерла следы внутри, насколько могла. Не потому что надеялась обмануть умного преследователя. Просто любая задержка была полезна.

Снаружи воздух был острым, как край железа.

Тавиан пошатнулся на первом же шаге. Я хотела взять его за руку, но остановила себя. Протянула ему конец веревки.

— Держи. Так легче на склоне.

Он посмотрел на веревку.

— Я не привязываю тебя. Держишь сам. Захочешь — отпустишь.

Мальчик взял конец.

Мы пошли к старой просеке.

Снег за ночь выровнял дорогу, но под белым слоем прятались камни и корни. Я шла первой, проверяла ногой каждый подозрительный участок. Тавиан двигался следом, держась за веревку. Иногда он останавливался и слушал. Тогда я тоже замирала, хотя слышала только ветер и редкий скрип деревьев.

У таких детей слух острее надежды.

Через час он начал отставать.

Через два его шаги стали короче.

Я видела, что он борется с собой, чтобы не просить остановку. Гордый, испуганный, измотанный. Ему было восемь лет, но в его молчании жила привычка человека, который знает: слабость заметят и используют.

У поваленной ели я остановилась сама.

— Здесь передохнем. Мне нужно поправить туфлю.

Это было не совсем ложью. Туфля действительно натерла пятку до крови.

Тавиан сел не на ствол, а ниже, в снег, будто не считал себя вправе занимать сухое место.

— На дерево, — сказала я. — Снег заберет тепло.

Он поднял глаза.

Я повторила спокойнее:

— Сядь на дерево, Тавиан. Это не приказ. Это разумно.

Он медленно перебрался на ствол.

Я сняла туфлю. Кожа на пятке стерлась. Ничего опасного, но идти дальше будет больно. Я оторвала еще полоску от нижнего края платья и обмотала ступню. Пока возилась, Тавиан вынул из-под плаща спрятанную половину сухаря.

Я сделала вид, что смотрю на дорогу.

Через минуту он отломил крошечный кусочек и положил рядом со мной на ствол.

Я не сразу поняла.

Потом поняла и не стала улыбаться. Улыбка могла его спугнуть.

— Спасибо.

Крошка была маленькая, почти смешная. Но я съела ее серьезно.

После этого идти стало чуть легче.

К полудню старая просека вывела нас к низкому холму. За ним открылась дорога, а дальше — Снеговой Брод.

Город не выглядел спасением.

Он лежал у серой реки, прижавшись к берегу кривыми крышами и дымными трубами. Каменной стены не было, только частокол у северной стороны, местами покосившийся. На пристани чернели лодки. У моста стояли две телеги, рядом с ними ругались возчики. Над всем висел запах дыма, кислой капусты, мокрой шерсти и дешевого угля.

Не столица. Не место, где дворцовые правила держат каждое движение.

Именно поэтому я выбрала его.

Снеговой Брод стоял на старой мучной дороге. Когда-то сюда возили зерно с северных мельниц, а потом тракт перенесли, и город остался жить на остатках торговли. В таких местах чужие люди появляются часто. Их замечают, обсуждают, но не всегда сразу сдают властям. Особенно если у них есть монеты.

Мы спустились к первой улице.

Тавиан снова натянул плащ до подбородка. Я поправила ему волосы так, чтобы они закрывали знак за ухом. Он не отшатнулся, но замер. Я быстро убрала руку.

— Прости.

Он сам прижал волосы плотнее.

У ворот частокола сидел старик с копьем. Копье было старше его терпения, а терпения у него осталось мало.

— Откуда? — спросил он, окинув нас взглядом.

— С верхней дороги. Ищу ночлег.

— С мальцом?

— С братом.