Старик посмотрел на Тавиана. Потом на мое разорванное платье.

— Богатые нынче странно путешествуют.

— Бедные еще страннее.

Он хмыкнул.

— Плата за вход — медяк. За двоих.

Я дала медяк. Он прикусил его, остался доволен и отодвинулся.

— На постоялый двор не суйся. Там сегодня люди с юга, шумные. Если нужен угол, иди к старой бане. Если лекарь — к Савине Доринг. Дом с сушеными пучками над дверью. Только не ври ей много. Она этого не любит.

— Спасибо.

— Я тебе добра не делал, — буркнул он. — Ты заплатила.

Эта честность мне понравилась.

В городе Тавиан стал меньше. Не телом, а всем своим присутствием. Он шел ближе к стенам, прятался от телег, вздрагивал, когда где-то звенела упряжь. Я уже умела отличать обычный страх от того, что цепляло его прошлое. Звон металла. Мужские голоса за спиной. Закрытые двери. Белые печати на плащах.

На рынке нас заметили сразу.

Женщина с корзиной рыбы проводила меня взглядом. Двое мальчишек у колодца перестали толкаться. Из окна сапожной лавки выглянула девочка и тут же спряталась.

Ничего удивительного. Я выглядела как остаток чужого скандала: дорогое платье, порванный подол, грязные туфли, распущенные волосы, ребенок в плаще не по росту.

Первым делом нужно было купить Тавиану шарф.

Не хлеб. Не лекаря. Шарф.

Потому что без шарфа любой увидит ожог.

У торговки старыми вещами я выбрала серый шерстяной шарф, грубый, но чистый, и маленькие рукавицы с заплатами. Торговка запросила два серебряных. Я посмотрела на нее молча.

— Полтора, — сказала она.

— Один серебряный и два медяка.

— За такую шерсть?

— За старую шерсть с чужими пятнами.

Она прищурилась.

— Ладно. Только без возврата.

Я расплатилась и отошла к стене между лавками. Тавиан смотрел на шарф так же, как утром на веревку.

— Это не ошейник, — сказала я тихо. — Наденешь сам. Или я просто буду держать его в руках, пока не захочешь.

Он взял шарф.

Долго мял его пальцами. Потом обмотал шею сам, очень свободно, оставляя между тканью и кожей место. Узел не завязал. Я не стала поправлять.

Рукавицы он спрятал под плащ.

Потом мы пошли к дому Савины Доринг.

Найти его было легко. Над дверью действительно висели пучки трав: зверобой, сухая полынь, луковицы дикого чеснока, связки каких-то серых стеблей с резким горьким запахом. У порога стояла кадка с замерзшей водой. На ставне кто-то вырезал ножом грубый знак от сглаза.

Я постучала.

Дверь открылась не сразу.

На пороге появилась женщина лет сорока семи, может, пятидесяти. Широкая в кости, с тяжелой косой, убранной под платок, и глазами, которые сначала видели беду, а уже потом человека. На ней был темный передник, испачканный мукой из трав, и мужская рубаха с закатанными рукавами.

Она посмотрела на меня, на Тавиана, на мое платье, на его шарф.

— Нет, — сказала она.

И начала закрывать дверь.

Я успела поставить ладонь на косяк.

— Мне нужен лекарь.

— Тогда тебе к лекарю. Я травница.

— У него ожог от холодного серебра.

Дверь остановилась.

Савина перевела взгляд на Тавиана. Уже иначе. Без любопытства. С вниманием человека, который услышал не слух, а диагноз.

— Кто он тебе?

— Сейчас — ребенок, которому нужна помощь.

— Красиво сказала. Врешь часто?

— Сегодня начала.

Савина хмыкнула. Не весело, но дверь открыла шире.

— Входите. Только если за вами стража, скажи сразу. У меня котел тяжелый, но против солдат ненадолго.

Внутри было жарко и тесно.

Травы висели под потолком, лежали на полках, сушились на тканях возле печи. Пахло горечью, медом, дымом и старым деревом. У окна стоял стол с ножами, ступками, банками. На лавке спал огромный рыжий кот, который открыл один глаз, посмотрел на нас и решил не уважать происходящее.

Тавиан остановился у двери.

— Дальше не надо, — сказала Савина.

Я напряглась.

Она заметила.

— Не потому, что гоню. Потому что он сейчас смотрит, где выход. Пусть стоит, пока сам решит.

Я впервые за утро почувствовала, что могу вдохнуть глубже.

— Спасибо.

— Не благодари раньше времени. Покажи шею, мальчик.

Тавиан сразу вжался в дверь.

Савина подняла ладони.

— Не трону. Смотри.

Она отошла к столу, взяла чистую тряпицу, банку с мазью, деревянную ложечку и поставила все на табурет между ними.

— Сам снимешь шарф. Сам коснешься. Я буду смотреть отсюда.

Тавиан не двигался.

Я присела рядом, но не загораживала ему дверь.

— Она не будет трогать без разрешения.

Савина усмехнулась.

— Вот это уже похоже на правду.

Прошла минута. Потом другая.

Тавиан медленно размотал шарф.

Савина не выдохнула, не ахнула, не сказала «бедный». И за это я была ей благодарна. Она просто посмотрела на ожог и стала еще суше лицом.