Сайран стоял посреди часовни, глядя на выломанное место.

— Я мог их взять, — сказал он.

— Мог, — ответила я.

— Мы упустили людей Астора.

— Мы услышали про суд.

Он резко повернулся.

— Они идут против детей сейчас.

— Да. И если бы ты вышел, они бы знали, что мы это услышали.

— Иногда нужно действовать сразу.

— Иногда нужно не портить единственную нить, которая ведет к тем, кто отдает приказы.

Он шагнул ближе.

Не угрожающе. Но резко.

— Ты думаешь, я не понимаю?

— Я думаю, что тебе трудно не решать все силой.

Он замолчал.

Савина, стоявшая у входа, сказала:

— Ей тоже трудно. Просто ее сила — не меч, вот и выглядит умнее.

Я не знала, считать это поддержкой или уколом.

Сайран выдохнул.

— Ты права, — сказал он.

— Савина?

— Ты.

Я не ответила.

Потому что сейчас было не время для того чувства, которое дернулось внутри на простое признание.

Мы осмотрели часовню еще раз.

После людей Астора оставалось меньше, но не ничего. В углу, под каменной плитой, Савина нашла свернутую бумагу. Не спрятанную хорошо — скорее заткнутую туда второпях. Может, выпала у тех, кто чистил следы. Может, кто-то до них спрятал.

Сайран развернул ее.

Это был не приказ. Список поставок.

Мука — три мешка.Соль — полмешка.Уголь — четыре корзины.Одеяла — десять.Сонный сбор — две склянки.Серебряные застежки — шесть комплектов.

Внизу стояла маленькая печать попечительства.

Раскрытая ладонь под луной.

Рядом буква «С».

Севент.

Ирмелла могла сказать, что занималась только пожертвованиями.

Но пожертвования не включают сонный сбор и серебряные застежки.

— Теперь у нас есть не только детский страх, — сказала Савина.

Сайран сложил список и убрал во внутренний карман.

— У нас есть связь рода Севент с поставками в закрытую сторожку.

— Копию, — сказала я.

Он остановился.

— Что?

— Не уноси единственную бумагу в кармане. Здесь же сделаем копию. Если с тобой что-то случится по дороге, улика уйдет вместе с тобой.

Савина посмотрела на него с интересом.

— А ведь верно.

Сайран достал бумагу обратно.

— У тебя есть чернила?

— У меня есть уголь и ткань.

— Это не копия для суда.

— Это копия, чтобы не остаться ни с чем.

Он не спорил.

Мы сделали грубый отпечаток печати через ткань, переписали строки углем на обороте пустого листа из папки Сайрана. Он поставил рядом свой знак — не печать, а короткую подпись, что видел оригинал. Я настояла, чтобы Савина тоже поставила знак свидетеля. Она нарисовала кривой лист полыни.

— Судьи оценят красоту, — сказала она.

— Судьи оценят, что ты была здесь, — ответила я.

— Тогда бедные судьи.

Обратно мы шли быстрее.

Не бежали. Бежать было бы глупо: следы, шум, усталость. Но шаг стал короче и жестче. Сайран шел рядом, а не впереди. В одной руке фонарь, другая свободна. Без меча ему было неудобно. Но он не сказал ни слова о том, что Ровен был бы полезен.

У сухого ручья пепел снова показал старую колею. На этот раз я заметила на снегу след собачьей лапы. Свежий.

— Они могли пустить собак за нами, — сказала я.

Сайран присел.

— Нет. След уходит к часовне. Не от нее.

— Значит, сторожевые.

— Или ищут тех, кто сбежал.

Савина резко подняла голову.

— Больше не говори это так, если рядом дети.

— Рядом нет детей.

— Зато есть я.

Он кивнул.

— Приму.

Савина шла молча почти до окраины Снегового Брода. Потом сказала:

— Шарф мог быть не Ольмира.

— Мог, — ответила я.

— И мог быть его.

— Мог.

— Не надо делать лицо, будто ты сейчас скажешь что-то утешительное.

— Не буду.

Она шумно выдохнула.

— Вот поэтому ты пока не совсем безнадежна.

Когда показались первые крыши города, я почувствовала усталость так резко, будто до этого ее держала дорога. Ноги болели. Пальцы замерзли. В волосах застряли мелкие иглы инея. Но в корзине Савины лежали оттиски, бирки, кусок шарфа. У Сайрана — список поставок с печатью Севент. У меня — знание, что Астор готовит суд.

И еще: дети в пекарне должны узнать не все, но правду. Нельзя возвращаться с лицом, по которому они поймут больше, чем им сказали.

Хлебная улица встретила нас дымом и очередью.

Это было так нелепо, что я остановилась.

Возле «Теплого порога» стояли люди с корзинами. Молча, терпеливо. Маттис продавал хлеб через приоткрытую дверь, держа прилавок так, будто всю жизнь был пекарем. Брис стоял за его плечом и следил, чтобы никто не тянул руку к окну. Сафри подавала завернутые караваи. Тавиан считал монеты медленно и сосредоточенно. Норель спала у печи. Энвар сидел рядом с ней, с тряпкой в руках.

Дом работал.

Без меня.

Это должно было обрадовать.

И обрадовало.