Савина сунула в свою корзину пузырьки, бинты, нож без серебра, мешочек соли, маленькую банку золы из нашей печи. Потом посмотрела на меня.

— Возьми пепел сама.

— Зачем?

— Если этот дом уже показал дорогу, его пепел может узнать, где ей врали.

Сайран нахмурился.

— Это проверенный закон очага?

— Это опыт женщины, которую никто не слушал, пока ее сын не исчез. Иногда этого достаточно.

Я взяла маленький льняной мешочек и набрала серой золы из дальнего угла печи, где она была сухой и чистой. Печь горела ровно. Когда я закрыла мешочек, огонь внутри коротко треснул, словно полено лопнуло от жара.

Норель проснулась от звука и подняла голову.

— Не уходи, — сказала она.

Это было второе ясное слово за все время.

Я подошла к ней и присела.

— Я уйду ненадолго. Ты останешься с Тавианом, Сафри, Энваром, Брисом и Маттисом.

— Не уходи, — повторила она, уже сердито.

Я протянула ей край своего рукава.

— Можешь подержать. Потом отпустишь сама.

Она вцепилась.

Не в меня. В ткань.

Держала долго. Потом резко отпустила и спряталась в одеяло, будто сама себя разозлила уступкой.

— Вернусь за рукавом, — сказала я.

Из-под одеяла донеслось нечто похожее на маленькое рычание.

Сайран стоял у двери и смотрел в сторону, давая нам не видимость уединения, а настоящую паузу. Это тоже было новое.

Мы вышли после первой выпечки.

Не на голодный дом. Не на пустую печь. Сначала я испекла две партии хлеба: одну для продажи, чтобы у пекарни не оборвался обычный день; вторую для детей и дороги. Маттис принял караваи у печи. Брис проверил засовы. Сафри поставила деревянного волчонка на прилавок лицом к двери.

— Сторожит, — сказала она.

Сайран увидел, но ничего не сказал.

Умный.

На улице стоял холодный свет позднего утра. Снег за ночь почти не шел, и следы у задней калитки сохранились под досками Маттиса. Мы осмотрели их перед уходом.

Женские сапоги. Маленький размер. Шаг легкий, но не придворный: человек шел быстро, не боясь запачкать подол. До переулка след вел ровно. Потом его перебивала широкая санная колея.

— Ирмелла могла не идти сама, — сказал Маттис.

— Могла, — ответил Сайран. — Но следы холодного серебра на перчатке были настоящими.

— Перчатку могли подбросить.

— Могли.

Он говорил без раздражения.

Маттис кивнул. Между ними не было дружбы, но появилась рабочая ясность: оба понимали, что следам нельзя верить только потому, что они удобны.

К северной дороге мы вышли втроем: я, Савина и Сайран.

Ровен хотел идти следом.

Сайран запретил.

— Останешься у дома.

— Ваше величество, это нарушение безопасности.

— Безопасность сейчас в том, чтобы дети не видели отряд вокруг пекарни. Два человека у северного угла, один у колодца, ты у дома напротив. Никто не входит. Никто не спорит с Маттисом внутри двора.

— С мельником? — Ровен не удержался.

— С человеком, которому дети позволяют чинить их дверь.

Ровен замолчал.

Я не стала смотреть на Сайрана, но слова запомнила.

Мы шли без лошадей.

Это предложил Маттис. На старом мучном пути лошади оставят слишком явный след, а на болотном участке могут провалиться. Сайран не спорил, хотя по его лицу было видно: идти пешком, оставив коня и отряд, ему не нравится.

Дорога сначала была обычной.

Покосившиеся дома Снегового Брода, потом последние сараи, потом мельничный склад, где на снегу лежала пыль от зерна. Дальше шла старая колея. Она почти исчезла, но Маттис перед уходом объяснил нам первые метки: три сосны у канавы, камень с трещиной, сухой ручей.

Сайран шел впереди только там, где нужно было проверить снег на провалы. На узких местах уступал мне и Савине. Не потому что вдруг стал кротким. Потому что понял: если будет все время первым, то ничего не увидит по сторонам.

— Ты раньше ходил этой дорогой? — спросила я, когда город остался за деревьями.

— Нет. Только видел ее на старых планах.

— Почему ее убрали из планов поставок?

— Официально — после закрытия северного отделения.

— А неофициально?

— Если Астор использовал его тайно, дорога должна была исчезнуть для всех, кроме тех, кто возил туда детей и припасы.

Савина шла справа, палкой проверяя наст.

— Значит, обозы все равно ходили. Где обозы, там кто-то видел колеса.

— Люди видят то, что им позволяют назвать, — сказал Сайран. — Если на санях знак короны, крестьянин не спрашивает, что под покрывалом.

— А если слышит плач?

Он не ответил сразу.

— Тогда говорит себе, что это больной ребенок, которого везут лечить.

Савина зло ударила палкой по снегу.

— Хорошее лекарство, когда ребенка надо сначала убедить, что он умер.

Мы дошли до сухого ручья к полудню.