Савина хмыкнула.

— Неплохо. Но бумага не защитит от того, кто придет ночью.

— Ночь защитит Ровен и мои люди снаружи.

— Твои люди не знают задних ходов.

Маттис сказал:

— Знаю я. До темноты проверю соседние дворы. Брис поможет.

— Я не помощник, — сказал Брис.

Маттис спокойно посмотрел на него.

— Тогда проверяющий.

— Проверяющий могу.

Сайран не стал спорить. Просто принял это в план.

Хорошо.

Планы, которые не ломают гордость травмированного ребенка, живут дольше.

Я поставила на стол чистую доску, пододвинула чернильницу, которую купила утром у Борека за слишком большую цену, и положила рядом записку.

— Нужно понять, чего они хотят на самом деле.

Савина усмехнулась.

— Уж точно не справедливого суда.

— Они хотят вывести детей из дома, — сказал Маттис. — Пока дети здесь, порог мешает. В суде порога не будет.

Сафри зажала руки в рукава.

— Там будут ключи?

— Нет, — сказала я.

Она посмотрела так, будто поймала меня на слишком быстром ответе.

Я исправилась:

— Я не знаю, что будет там. Но если когда-нибудь придется идти в зал, где есть ключи, мы заранее узнаем, где дверь, кто рядом и как выйти.

Брис резко спросил:

— А если дверь закроют?

— Тогда мы не войдем.

— Так просто?

— Нет. Совсем не просто. Поэтому и не пойдем туда без причины.

Он посмотрел на Сайрана.

— А он?

— Он тоже, — сказала я.

Сайран ответил сам:

— Я не поведу вас туда, где не смогу открыть дверь обратно.

Брис прищурился.

— А если тебе прикажут советники?

Ровен, если бы слышал, наверняка бы возмутился. Но Ровена не было, а Сайран ответил без раздражения:

— Советники не приказывают королю.

— Значит, в прошлый раз они попросили?

Слова ударили прямо.

Сайран молчал.

Брис не отвел взгляд.

И вдруг я поняла, что мальчик не просто злит его. Он проверяет. Снова и снова тычет в то место, где взрослый должен сорваться, прикрикнуть, поставить на место. Если Сайран выдержит, Брис получит один ответ. Если нет — другой, привычный.

— В прошлый раз, — сказал Сайран, — они показали мне то, чего я испугался. А я позволил страху стать решением.

Брис дернул плечом.

— Красиво.

— Плохо, — ответил Сайран.

— Да.

— Да.

На этом спор закончился.

Не примирением. Но без новой раны.

Ровен вернулся быстро.

С ним пришел настоящий городской писарь: тот самый молодой мужчина с чернильным пятном на рукаве, к которому я ходила за списками. Сейчас он был без шапки, бледный и злой от страха.

— Я не приходил, — сказал он, едва переступив порог. Потом увидел детей, Сайрана без плаща, Савину с палкой, Маттиса с молотком и стал еще бледнее. — Ваше величество.

— Говори, — сказал Сайран.

Писарь сглотнул.

— Я был в ратуше. Все утро. Потом ко мне пришел человек с распоряжением от надзора, попросил чистый бланк для пошлинной отметки. Я отказал. Он показал знак хранителей. Я... дал лист.

— Имя?

— Не назвал.

— Внешность?

— Средний рост. Темные волосы. На щеке старая ямка. Плащ серый, без герба.

Савина тихо сказала:

— Серые маски любят ходить без масок днем.

Сайран посмотрел на нее.

— Ты знаешь таких?

— Видела людей, которые забирали детей. Серые плащи, спокойные лица, руки без колец. Если надо, становятся стражей. Если надо — писарями.

Писарь нервно посмотрел на дверь.

— Я не знал, что он пойдет сюда.

— Но сказал ему, что в доме есть бумаги? — спросила я.

Он опустил глаза.

— Я сказал, что вы спрашивали о пропавших детях.

Брис тихо выругался.

Писарь вздрогнул.

— Мне жаль.

— Жаль — это когда хлеб подгорел, — сказал Брис. — А тут ты рот открыл.

— Брис, — сказала я.

— Что? Он открыл.

Писарь выглядел так, будто хотел провалиться под пол.

Сайран не стал его защищать.

— Ты останешься и напишешь под мою диктовку все, что произошло, — сказал он. — Потом подпишешь. Если солжешь, я узнаю. Если скажешь правду, твоя ошибка останется ошибкой, а не соучастием.

Писарь кивнул так быстро, что едва не ударился подбородком о грудь.

— Да, ваше величество.

Савина поставила перед ним табурет.

— Садись. Руки не тряси, чернила дорогие.

Писарь сел.

Мы работали до полудня.

Сайран диктовал приказ. Не длинный, без дворцовых оборотов, потому что я остановила его на второй фразе.

— Пиши так, чтобы понял Маттис, — сказала я.

Маттис поднял голову.

— Я читать умею.

— Я знаю. Но если поймешь ты, поймут и на улице. Нам нужна не красивая грамота, а ясная.

Сайран перечеркнул начало и начал заново.