Сайран не поднялся. Не подошел. Не попытался взять меня за руку. Это было правильно.

— Да, — сказал он. — Зря.

Мне стало трудно дышать.

Не от любви. Не от прощения. От того, что иногда нужное слово приходит слишком поздно и все равно попадает в место, где когда-то ждало.

Савина резко поставила кружку на стол.

— Все. Хватит этой королевской кухни скорби. Риальт, тесто уйдет в край миски. Сайран, если хочешь быть полезным, нарежь сухие яблоки. Нож тупой. Даже король с ним справится.

Сайран посмотрел на нее.

— Мне доверяют нож?

Брис тут же сказал:

— Тупой.

Сайран взял нож.

Сел на лавке и стал резать яблоки.

Медленно. Неровно. Но терпеливо.

Картина была странной: волчий король на низкой лавке в старой пекарне, режет сухие яблоки для ночных лепешек, пока дети следят, не станет ли он снова приказом. Но в этой странности было больше пользы, чем во всех обрядовых речах Лунного зала.

Норель первой подползла ближе.

Не к нему. К яблокам.

Сайран остановил руку.

— Можно? — спросил он у меня.

Норель нахмурилась.

— Мое.

— Не все, — сказал Брис. — Он режет.

— Мое, — повторила Норель, уже злее.

Сайран положил один маленький кусочек яблока на край лавки и отодвинул руку.

— Этот твой.

Норель смотрела на яблоко. Потом быстро схватила и отползла к печи.

Савина тихо сказала:

— Первый дипломатический успех Волчьего Венца.

Сайран почти улыбнулся.

Почти.

Потом за окном скрипнул снег.

Все напряглись снова.

Но это был Маттис.

Он вошел после стука и с разрешения, принес связку тонких сухих дров и две старые доски.

— Северная улица тихая, — сказал он. — У колодца люди короля не мешают. У задней калитки следы женских сапог. Маленький размер. Шли от переулка, обратно — к санной колее.

— Ирмелла, — сказал Сайран.

Маттис снял шапку.

— Или тот, кто хотел, чтобы мы так подумали.

Я посмотрела на него с благодарностью.

— Именно.

Сайран кивнул.

— Следы сохранились?

— Частично. До утра снег может добить.

— Ровен их посмотрит.

— Ровен тяжелый, — сказал Маттис. — Затопчет.

Сайран задержал взгляд на мельнике.

— Тогда кто?

— Я и Брис. Он легкий.

— Нет, — сказала я.

Брис сразу возмутился:

— Почему?

— Потому что темно, а у калитки только что оставили серебро.

— Я не младший.

— Именно поэтому не поведу тебя в ловушку ради следов, которые можно прикрыть досками и посмотреть на рассвете.

Маттис кивнул.

— Я уже прикрыл. Две доски сверху, не касаясь. До утра доживут, если снег не пойдет.

Сайран посмотрел на него иначе. С уважением.

— Спасибо.

Маттис пожал плечом.

— Следы умеют говорить. Жалко, когда их перебивают сапогами.

Я увидела, как Брис слушает его. Не как мальчик взрослого, а как ученик человека, который объясняет полезное. Хорошо. Пусть у Бриса будет взрослый, рядом с которым нож не главное умение.

Тесто поднялось ближе к предрассветной серости.

Дети все-таки начали засыпать.

Сафри уснула сидя, головой к стене. Тавиан — рядом с приоткрытым ящиком, где лежала его бумага. Энвар задремал у печи, ладони все еще близко к ушам. Норель свернулась клубком на мешке и держала в кулаке кусочек сухого яблока. Брис не уснул, но перестал делать вид, что совсем не устал: сидел у кладовой, плечом к косяку, и моргал все медленнее.

Сайран ушел до рассвета.

Перед выходом поставил нарезанные яблоки в миску, как обычный человек, закончивший порученную работу.

— Я буду у дома напротив, — сказал он тихо.

— Знаю.

— Если что-то случится...

— Я позову Савину.

Он принял даже это.

— Хорошо.

Потом добавил:

— И если будет нужно — меня.

Я не ответила сразу.

— Если будет нужно, — сказала я.

Он ушел.

Маттис остался у задней двери, чтобы починить нижнюю доску, пока дети спят. Савина задремала на лавке, обняв свою палку. Я вернулась к столу, чтобы разделать тесто.

Ночная мука лежала повсюду: на доске, на моих руках, на рукавах, на полу у стола. Я взяла влажную тряпку и начала стирать ее с дальнего угла прилавка, где еще со времен прежнего пекаря остались темные царапины.

Мука не стиралась сразу.

Она забилась в тонкие прорези на дереве, делая их белыми. Сначала я решила, что это обычные трещины. Потом увидела, что они идут слишком ровно.

Линия.

Поворот.

Еще линия.

Крестик.

Я замерла.

— Маттис.

Он поднял голову от доски.

— Что?

— Подойди.

Он подошел, наклонился над прилавком. Я взяла горсть муки и осторожно провела по дереву. Белая пыль заполнила старые надрезы. Появился изгиб дороги, потом маленький знак моста, потом круг с короткой чертой наверху.