— Передайте королю, что мы нашли карту.

Ровен посмотрел мимо меня на дверь.

— Его величество просил сообщать ему напрямую о любой угрозе.

— Тогда передайте напрямую.

Ему не понравилось. Но он ушел.

Сайран пришел через несколько минут. Без плаща, но уже с мечом на поясе. У порога остановился сам.

— Можно?

Я посмотрела на меч.

— В доме — нет.

Он отстегнул перевязь и передал Ровену, который стоял за спиной.

— Кольцо?

Сайран показал кожаный мешочек на шнуре.

— Закрыто.

— Входи.

Порог пропустил его без жара, только доска под сапогом потемнела на миг. Сайран заметил, но ничего не сказал. Он уже учился не превращать каждое странное движение дома в вызов.

У карты он долго молчал.

Не потому, что не понимал. Как раз наоборот.

— Это старый приютский маршрут, — сказал он наконец. — Пекарни и мельницы поставляли туда хлеб, муку, соль, уголь. После закрытия северного отделения дорогу должны были убрать из торговых записей.

— Убрали из записей, — сказала я. — Не с дерева.

Он провел пальцем над вырезанной линией, не касаясь муки.

— Кто мог это сделать?

Маттис ответил:

— Прежний пекарь. Или тот, кто прятался здесь до него. Карта не свежая.

— Почему на прилавке?

— Чтобы была под руками, — сказала Савина. — И чтобы никто не считал карту картой. Грязный стол в старой пекарне смотрят хуже, чем сундук.

Сайран кивнул.

— Логично.

— Что делаем? — спросила я.

— Я пойду с Ровеном и двумя людьми.

— Нет.

Он поднял глаза.

Я указала на карту.

— Если туда ведет дорога, по которой могли ходить обозы с детьми, там могут быть следы, старые вещи, записи. Твоих людей увидят издалека. И если там кто-то есть, они успеют убрать то, что нам нужно.

— Я не возьму тебя в опасное место.

Сафри у печи сразу сжалась.

Одно слово. Не приказ даже. Просто старая мужская привычка решать за женщину, потому что страшно.

Сайран услышал сам. Стиснул зубы.

— Не так, — сказал он, глядя уже не на меня, а на пол. — Я не хочу подвергать тебя опасности.

— Я уже в ней. И карта начинается от моего прилавка.

— Эвентина...

— Там могут быть следы очага. Их ты не увидишь.

Он замолчал.

Это был довод, а не упрямство. С ним нельзя спорить силой.

— Кто идет? — спросил Маттис.

Савина подняла палку.

— Я.

— Ты должна остаться с детьми, — сказал Сайран.

— Я должна вытащить серебряный шип из головы Энвара, но не буду делать это сейчас, пока у дома топчется половина твоей власти. Утром он выдержит лучше, если ночь пройдет спокойно. Для дороги я нужна: холодное серебро не пахнет для вас так, как для меня.

— Дети останутся без лекаря.

— Маттис умеет не давать им есть с пола, Брис умеет орать, если что не так, а Ровен пусть стоит снаружи и пугает плохих людей вместо наших детей.

Ровен с крыльца сказал:

— Я слышу.

— Вот и хорошо, — ответила Савина. — Значит, уши есть.

Сайран посмотрел на меня.

— Ты доверяешь Маттису в доме?

Маттис стоял рядом и слышал.

Вопрос был правильный, но поставленный опасно. Если бы Сайран спросил так в первый день, я бы услышала в нем только недоверие ко всем, кроме себя. Теперь он спрашивал не как король, который назначает стражу, а как человек, который понял: дети не должны оставаться с тем, кого боятся.

— Да, — сказала я. — И детям с ним легче, чем с твоими людьми.

Маттис не стал благодарить взглядом. Просто кивнул.

— Я останусь. Задняя калитка держится. Окна проверены. Если что — дети в кладовую, потом через двор к Савининому дому. Брис знает порядок.

— Знаю, — сказал Брис.

— Повтори, — сказала я.

Он закатил глаза, но повторил:

— Если стук спереди — не открывать. Если дым или огонь — к задней калитке. Если зов — уши закрыть, смотреть на пол, не на дверь. Если Норель в зверя — не хватать. Если Энвар слышит — посадить к печи и дать тряпку в руки. Если Сафри боится — убрать ключи, которых нет.

— Хорошо.

Он хмуро посмотрел на меня.

— И ты вернешься.

Не вопрос.

Я могла бы сказать «конечно». Но слово было бы слишком легким для дороги, куда мы собирались.

— Я буду делать все, чтобы вернуться.

Ему не понравилось.

Но он принял, потому что это было правдой.

Сафри подошла ко мне с маленьким свертком. Внутри оказался кусок хлеба, завернутый в чистую ткань.

— Для дороги, — сказала она.

— Спасибо.

— Не ешь у часовни, — добавил Энвар вдруг.

Все повернулись к нему.

Он смотрел в огонь.

— Там нельзя есть. Если ешь, потом спать хочется.

Сайран стал очень неподвижным.

— В еде был сонный порошок?

Энвар пожал плечами.

— Хлеб пах не так.

Я посмотрела на сверток Сафри.

— Значит, едим только свое.