Из глубины пекарни донеслось:

— Савина решает, что короли умеют врать про раны не хуже мальчишек.

Сайран посмотрел за мою спину.

— Можно войти?

Я не ответила сразу.

Дети не спали. Они слышали. Норель была усталая, Энвар с шипом, Сафри после Ирмеллы. И все же Сайран принес дрова, стоял без оружия и спросил. Если каждый его правильный шаг будет встречен только закрытой дверью, дети увидят не правила, а новое произвол.

— До стола, — сказала я. — Без кольца?

Он вытащил из кармана кожаный мешочек и показал.

— Внутри. Не на руке.

— Оружие?

— Нет.

— Входи.

Порог потемнел, но не нагрелся.

Сайран вошел, оставил сапоги у двери, потому что пол был чистый после вечерней уборки. Это заметила Сафри. По ее лицу было видно: взрослые в Лунном доме не снимали сапоги, когда входили к детям.

— На лавку, — сказал Брис.

Я повернулась к нему.

— Что?

— Правило. Он сидит на лавке.

Сайран посмотрел на низкую лавку у стены, потом на меня.

— Верно, — сказала я.

Он сел.

Без спора.

Савина подошла к нему с банкой мази. Взяла руку, посмотрела ожог.

— Еще раз полез к порогу?

— Нет.

— Тогда почему открылось?

— Рубил дрова.

— Дрова обожгли?

— Топор натер.

— Король, который путает ожог с мозолью, это беда для государства.

Брис тихо фыркнул.

Сайран не отнял руку.

— Лечи, Савина.

— Я и без твоего разрешения собиралась.

Она намазала ладонь, перевязала грубой тканью и отошла.

Сайран смотрел на стол, на тесто под тканью, на разложенные яблоки, на щепки, которые строгал Брис. Потом на приоткрытый ящик, где лежала бумага Тавиана. Он заметил угол листа, но ничего не сказал.

Хорошо.

— Почему ты доверял Астору? — спросила я.

Вопрос вышел без подготовки.

Наверное, потому что ночь все равно уже не была для сна. Потому что дети работали рядом и слышали нас, но не смотрели прямо. Потому что после дров и подписи Астора молчать стало тяжелее, чем спросить.

Сайран перевел взгляд на меня.

— Хочешь этот разговор сейчас?

— Нет. Но он нужен.

Он посмотрел на детей.

— При них?

— Они уже знают о взрослых больше, чем мы хотели бы. Только говори так, чтобы не превращать их страх в дворцовую речь.

Сайран кивнул.

Долго молчал, подбирая слова.

— Мой отец умер рано. Я был достаточно взрослым для трона и слишком молодым для людей, которые всю жизнь ждали, когда смогут управлять через молодого короля. Астор тогда казался единственным, кто не просил для себя ничего.

Савина тихо сказала:

— Самые опасные часто так и входят.

Сайран не спорил.

— Он знал законы. Знал старые роды. Помнил ошибки моего отца. После первых пограничных мятежей именно он удержал совет от раскола. Когда погибла Алариса, он был рядом. Он нашел слова, которые тогда казались опорой.

— Какие?

Сайран смотрел на огонь.

— Что король не имеет права тонуть в личном горе, пока стая ждет решения. Что слабое место в крови правителя становится дверью для врага. Что милость без проверки убивает больше детей, чем жесткий закон.

Брис перестал строгать.

— Красиво говорил.

— Да.

— А детей видел?

Сайран посмотрел на него.

— Нет.

— Удобно.

— Да.

Этот простой ответ снова выбил Бриса из злости. Он хотел драки, а Сайран давал не оправдание, а признание. С таким труднее спорить. Но это не значит, что боль уходит.

Я положила на стол еще муки и стала присыпать доску для второго замеса.

— А я? — спросила я. — Почему ты поверил ему обо мне?

Сайран посмотрел на мои руки в муке.

— Потому что он построил ложь на правде.

— Какой правде?

— Род Риальт действительно был связан с детьми с поврежденной искрой. В архивах есть закрытые упоминания. Хранительницы очага вмешивались в дела родов, забирали детей из домов, спорили с альфами и с короной.

— Забирали или спасали?

— Теперь я думаю, что спасали. Тогда мне показали только половину.

— Половину удобно показывать тем, кто не спрашивает вторую.

Он опустил глаза.

— Да.

Слова между нами были не мягкими. И не должны были быть. Если мы начнем гладить рану раньше, чем вытащим из нее грязь, она загноится. Я знала это по ожогам детей. Савина знала лучше меня. Сайран, кажется, только начинал понимать.

— В Лунном зале, — сказал он, — я боялся не только за детей. Я боялся, что истинная связь уже меняет мое решение. Что если я поверю тебе, то совет скажет: король ослеп от своей пары.

— Совет и так это скажет.

— Да.

— Тогда ты потерял меня зря.

Он вздрогнул.

Не сильно. Но я увидела.

В комнате стало тише. Даже Брис перестал скрести ножом по щепке.

Я не хотела говорить это при детях. Но слова уже вышли, и они были правдой.