— Но я могу дать ей кровать, чистое белье, лекаря и защиту.

— Она получила жар после того, как ее принесли к моему порогу ребенком, который сам едва стоял. Где была твоя защита до этого?

Ирмелла сделала вдох.

Не резкий. Красивый. Почти усталый.

— Ты ставишь меня врагом, потому что тебе больно после отвержения.

Вот оно.

Не «опасная». Не «похитительница». Тоньше.

Женщина, которой больно, поэтому она путает заботу с местью.

Я почувствовала, как улица прислушалась именно к этой фразе. Людям легко поверить в женскую обиду. Проще, чем в систему, которая крадет детей.

Сайран шагнул вперед, но я подняла руку.

Не надо.

Это мой порог.

— Мне больно, — сказала я.

Ирмелла не ожидала согласия.

Я видела.

— Мне больно, когда восьмилетний мальчик спрашивает, был ли он мертвым на бумаге. Мне больно, когда девочка платит последним медяком за хлеб, потому что бесплатное кажется ей ловушкой. Мне больно, когда малышку с сорванной искрой оставляют на крыльце в мокром одеяле. Но это не делает меня слепой.

Я посмотрела на ее руки.

— А вот следы холодного серебра на твоих пальцах делают меня внимательной.

Теперь даже Снеговой Брод не шептался.

Ирмелла медленно надела перчатки.

— Вы устали, Эвентина. Вам нужно отдохнуть. Я оставлю вещи у крыльца. Проверяйте сколько угодно. Дети не должны страдать из-за разногласий взрослых.

— Вещи оставишь за воротами двора, — сказала Савина. — Я проверю. Не понравится — увезешь обратно.

— Как скажете, травница.

Ирмелла повернулась к Сайрану.

— Ваше величество, я надеюсь, вы понимаете: двор уже обеспокоен. Ваше присутствие здесь, без совета, рядом с женщиной, которую вы сами отвергли...

— Осторожнее, Ирмелла, — сказал он.

Она склонила голову.

— Я говорю только о короне.

— Нет, — ответил Сайран. — Ты говоришь о том, что тебе выгодно.

Вот теперь она побледнела.

Не сильно. На лице осталась мягкость, но под ней проступила тонкая трещина.

— Я всегда служила Волчьему Венцу.

— Значит, тебе будет легко ответить на вопросы о попечительских списках.

— Разумеется.

— Сегодня же передашь Ровену копии всех списков детей, которым помогал род Севент за последние пять лет. И все ведомости по Лунному дому, к которым имела доступ.

— Это большой объем документов.

— Начни с тех, где встречаются имена Сафри, Энвар, Брис и Норель.

Брис в дверях дернулся.

Ирмелла посмотрела в сторону пекарни.

— Я не знаю, есть ли такие имена.

— Проверишь.

Сайран говорил негромко, но теперь это был король.

Не тот, кто давит на детей. Тот, кто при свидетелях ставит вопрос человеку своего круга.

Ирмелла склонилась.

— Как прикажете.

Приказ.

Слово прошло по улице, по людям, по саням, по лицам слуг.

Она не была побеждена. Такие, как Ирмелла, не проигрывают от одного вопроса. Она уедет и успеет сжечь часть бумаг, исправить даты, отправить письмо, предупредить Астора. Но сегодня ей пришлось отступить перед пекарней, где дети видели, что ее руки проверили.

Это имело значение.

Обоз разгружали долго.

Не у двери. У ворот двора, как сказала Савина. Она проверяла каждый сверток, каждую банку, каждый кусок ткани. Серебро нашлось в застежках двух одеял, в ручке лекарского ножа, в тонких булавках на упаковке. Ирмелла каждый раз говорила: «Не подумала». Савина каждый раз отвечала: «Вот и думай».

Сайран оставался у колодца, но не уходил далеко.

Маттис помогал переносить то, что Савина признала безопасным: грубые одеяла без застежек, детские рубахи, сухие яблоки, мед, чистую марлю. Брис следил за каждым ящиком так, будто сам был сторожевой собакой без шерсти.

К вечеру пекарня пахла хлебом, травами, мокрой шерстью, новым сукном и чужим вмешательством.

Ирмелла уехала перед закатом.

Перед тем как сесть в сани, она подошла к крыльцу еще раз. Не близко к порогу. Достаточно близко, чтобы я услышала.

— Ты думаешь, этот дом делает тебя сильной?

— Нет.

Она приподняла брови.

— Тогда что?

— Он делает видимыми тех, кого вы привыкли не замечать.

Ее улыбка стала почти настоящей.

Холодной.

— Будь осторожна, Эвентина. Детям вредят не только враги. Иногда их губят женщины, уверенные, что одной доброты хватит против мира.

— Поэтому у меня есть не только доброта.

Савина за моей спиной громко фыркнула.

Ирмелла услышала, но не посмотрела на нее. Села в сани, и обоз медленно двинулся к северной дороге. Колокольчики снова зазвенели. Сафри закрыла уши, но уже не упала на пол. Тавиан сел рядом с ней и положил между ними деревянного волчонка.

Не в руки.

Между.

Так было можно.

Вечер мы провели в работе.