— Я отправлю Ровена в Кронхейм с приказом закрыть выезды из столицы для лекаря и двух стражников, которые исчезли после обряда. Второго человека пошлю к северной часовне посмотреть следы. Сам...

— Сам ты не уйдешь сейчас из пекарни с детьми и документами, — перебила Савина.

Сайран посмотрел на нее.

— Я не собирался.

— Хорошо. А то короли любят уезжать туда, где их вина выглядит как дело.

Эти слова были грубыми.

И точными.

Сайран сжал папку.

— Я останусь в городе до вечера. Не в доме, — добавил он, прежде чем я успела возразить. — Снаружи. Ровен поставит людей так, чтобы они не мешали пекарне и не пугали детей.

— Люди с мечами всегда пугают детей, — сказал Брис.

— Тогда мечи будут закрыты, а люди — у колодца и северного угла.

— А если они подойдут к окну?

— Значит, нарушат мой приказ.

— Твои приказы уже плохо пахнут, — сказал Брис.

Маттис тихо кашлянул.

Савина даже не стала скрывать усмешку.

Сайран посмотрел на мальчика. Не зло. Тяжело.

— Тогда пусть за ними следит не приказ, а ты. Увидишь, что мои люди пугают младших, скажешь Эвентине. Она скажет мне.

Брис нахмурился.

— Почему не я тебе?

— Можешь и мне. Если захочешь.

Это было сказано спокойно, но комната услышала важное: король дал мальчику не обязанность, а выбор.

Брис отвернулся.

— Посмотрим.

Сафри тихо прошептала:

— Он опять остается?

Я поняла не сразу.

Потом поняла: Сайран.

Девочка спрашивала не о ночлеге. О том, станет ли его присутствие постоянной угрозой в доме.

Сайран услышал тоже.

Он не ответил сам. Посмотрел на меня.

Правильно.

— Он не остается внутри, — сказала я. — В пекарне он гость. Гость уходит, когда ему говорят.

Сафри обдумала это.

— А если он король?

— Все равно гость.

Сайран не возразил.

Это было замечено.

Норель, до этого занятая хлебом, вдруг потянулась к полу и стала собирать крошки в маленькую ладонь. Сафри остановила ее.

— Не с пола.

— Мое, — пробормотала Норель впервые за все время.

Слово вышло сонным, почти звериным, но человеческим.

Савина застыла с кружкой в руке.

— Повтори, малышка.

Норель нахмурилась, спрятала крошки за спину и насупилась так сердито, что Брис фыркнул.

— Не повторит. Она сказала, что крошки ее.

— Крошки не еда, — сказала я.

— Для нее еда.

— Не с пола.

— Тогда дай со стола, хозяйка.

Он сказал «хозяйка» без насмешки.

Я отломила мягкую серединку хлеба и положила в маленькую миску. Норель забрала ее обеими руками и села спиной к печи, будто это была добыча.

Сайран смотрел.

Не с умилением. Умиротворение ему сейчас не подходило. Скорее он записывал глазами то, чего не было в донесениях: как ребенок прячет крошки, как другой проверяет окно, как девочка боится печати, как старшая женщина не дает никому перепутать лечение с принуждением.

Только после этого он поднял кольцо с верхней полки.

Через ткань.

Не надел.

Положил в кожаный мешочек и завязал.

— Я выйду, — сказал он. — Ровену нужно отдать распоряжения. Потом вернусь к порогу и спрошу, можно ли говорить дальше.

Брис прищурился.

— А если скажут нельзя?

— Значит, не войду.

— Даже если там, — Брис кивнул на Тавиана, — твоя кровь?

Сайран посмотрел на Тавиана.

Мальчик не поднял глаз.

— Особенно тогда, — сказал Сайран.

Он шел к двери медленно. Не потому, что хотел показать смирение. Потому что каждое резкое движение в этой комнате имело последствия.

У порога он остановился и обернулся ко мне.

— Эвентина.

Я не ответила.

— Я не прошу верить мне.

— Хорошо.

— Но если Астор причастен, он уже знает, что дети здесь. И знает, что я приехал.

— Тогда день будет длинным.

— Очень.

Он вышел.

Дверь закрылась за ним не сразу. Я видела, как Ровен подался вперед, как Сайран остановил его одним взглядом, как передал короткие приказы. Его люди расходились по улице, убирая лошадей дальше от окон. Черное знамя сняли с древка и свернули.

Это было правильно.

И все равно Хлебная улица больше не выглядела прежней.

С королем у колодца любая пекарня становится частью дворцовой дороги.

Мы не успели даже замесить новый хлеб.

Обоз появился ближе к полудню.

Сначала пришел звук колокольчиков. Не ключей, не упряжных железок, а легких серебряных колокольчиков, привязанных к дугам передних саней. Звук был красивый, тонкий, чистый.

Сафри уронила чашку.

Она не разбилась, потому что была деревянная, но вода разлилась по полу.

Брис мгновенно оказался у окна.

— Не королевские.

— Кто? — спросила я.

Он щурился сквозь щель.

— Белые сани. Три. Нет, четыре. Женщины. Ящики. Много ткани.

Савина, которая мазала Энвару ранку вокруг шипа, подняла голову.

— Ткань и женщины еще хуже мечей. С мечом хоть понятно, куда бить.