Сайран сидел на лавке и смотрел, как все в доме работают вокруг ребенка, а не вокруг него. Это тоже было нужно ему увидеть. Не как сцену доброты. Как систему, которая не требовала приказа сверху.

Я принесла воду. Савина промыла руки Энвару, дала ему хлеб, но не заставила есть. Он держал ломоть, нюхал, потом откусил так осторожно, будто еда могла потребовать плату позже.

Сайран тихо спросил:

— Можно мне задать вопрос?

Я посмотрела на Энвара.

— Ему можно задать один вопрос. Ты можешь не отвечать.

Энвар смотрел на хлеб.

— Один.

Сайран наклонился вперед, но не встал.

— Дверь со знаком. Там был волк с короной или волк в круге?

Энвар нахмурился.

Вопрос был точный, не давящий. Я поняла, почему Сайран задал именно так: разные ведомства, разные печати. Ребенку не нужно было рассказывать боль. Только выбрать картинку.

— В круге, — сказал Энвар. — А над ним три... зуба.

Сайран медленно закрыл глаза.

— Печать хранителей.

Савина резко повернулась.

— Астор?

— Не только он мог пользоваться ею, — сказал Сайран.

— Но он мог.

— Да.

Тавиан все это время молчал.

Он стоял у стола, в стороне от Энвара, с хлебом в руках. К нему никто не обращался, но его лицо становилось все неподвижнее. Я увидела это слишком поздно.

Для него разговор о королевской крови, печатях, зове и Лунном доме был не просто страшным. Где-то рядом стоял вопрос, который ждал его с того момента, как Сайран увидел знак за ухом.

Кто я?

И почему меня никто не искал?

Сайран тоже смотрел на него.

На этот раз осторожно, но все равно смотрел.

Тавиан заметил.

— Не надо, — сказал он.

Сайран сразу отвел взгляд.

— Хорошо.

— Нет, — сказал Тавиан.

Мы все посмотрели на него.

Он сжал хлеб так крепко, что корка треснула.

— Не так. Не надо смотреть, будто я... бумага.

Сайран побледнел еще сильнее.

— Ты не бумага.

— Тогда почему все смотрят на знак?

Голос у него дрожал, но он не прятался. Сафри отодвинулась от печи и встала чуть ближе к нему. Брис вернулся с тряпкой и остановился у стены. Норель перестала жевать.

Я хотела вмешаться. Сказать, что Тавиан не обязан говорить. Но иногда защита превращается в новый способ отнять голос. Если он сам задал вопрос, я не должна была закрывать его только потому, что мне страшно.

Сайран медленно положил ладони на колени.

— Потому что этот знак может означать, что ты из моего рода.

Тавиан сглотнул.

— Из королевского?

— Да.

— Тогда почему я был там?

Сайран не ответил сразу.

И правильно. Быстрый ответ был бы ложью.

— Я не знаю, — сказал он.

Тавиан смотрел на него.

— Короли должны знать.

Брис тихо сказал:

— Вот.

Сайран не повернулся к нему.

— Должны, — согласился он. — Я должен был знать. И не знал.

— Почему?

Сайран вдохнул.

— Потому что мне сказали, что ребенок моей сестры умер.

Тавиан замер.

Я шагнула ближе, но не касалась.

— Моей мамы? — спросил он.

Сайран закрыл глаза на одно мгновение.

Когда открыл, голос у него изменился. Не стал мягким показно. Просто потерял часть королевской жесткости.

— Ее звали Алариса Морвент. Она была моей младшей сестрой.

Тавиан смотрел на него, не моргая.

— Она умерла?

— Да.

— А я?

Сайран не понял.

Или не хотел понять.

— Что ты спрашиваешь?

— Я умер?

Сафри тихо всхлипнула.

У меня сжалось горло.

Такой вопрос не должен задавать ребенок. Но он стоял в старой пекарне с ожогом на шее и родимым пятном королевского рода, а значит, мир уже сделал с ним то, чего не должен был.

Сайран встал бы. Я видела, как его тело готово было подняться, подойти, опуститься рядом, схватить мальчика, сказать что-то вроде «нет». Но правила держали его лучше цепей.

Он остался на лавке.

— Нет, Тавиан. Ты жив.

Мальчик сжал хлеб.

— В бумаге?

— В бумаге написали иначе.

— Кто написал?

Сайран посмотрел на меня.

Не за разрешением. За тем, чтобы понять, выдержит ли ребенок следующий ответ.

Я не знала.

Но Тавиан уже услышал достаточно, чтобы пустое место стало страшнее правды.

— Скажи просто, — сказала я. — Без двора.

Сайран кивнул.

— Я покажу запись, если Эвентина разрешит принести мои бумаги.

Тавиан перевел взгляд на меня.

Это было важно: он не посмотрел на Сайрана за разрешением.

На меня.

— Можно? — спросил он.

— Можно, если ты хочешь. Но не обязан смотреть сейчас.

— Хочу.

Сайран повернул голову к двери.

— Ровен.

Голос был негромкий, но снаружи тут же ответили:

— Ваше величество?

Дети напряглись.

Сайран добавил уже тише, контролируя тон: