Мне не хотелось признавать, но он учился быстро, когда наконец смотрел на живых детей, а не на бумаги.

Я продолжила:

— Что ты знаешь о Лунном доме?

— Официально?

— Не играй словами.

Он коротко кивнул. Заслужила.

— Официально Лунный дом был учреждением для детей с нестабильной искрой. Лечение, наблюдение, подготовка к возвращению в роды. После смерти моей сестры мне докладывали, что часть отделений закрыта из-за болезни и нехватки лекарей.

— Ты проверял?

— Нет.

Одно слово.

Без оправдания.

От него в комнате стало тише.

Савина смотрела на него так, будто ждала, скажет ли он дальше что-то глупое.

Сайран не сказал.

— Я доверил проверку Астору и надзору, — продолжил он. — Это была моя ошибка.

— Не только ошибка, — сказала я.

— Не только, — согласился он.

Слова были правильные. Но дети не ожили от правильных слов. Сафри все еще сидела у печи, спрятав руки. Тавиан все еще не отпускал край стола. Брис все еще держался так, чтобы успеть убежать.

Я взяла хлеб со стола и разломила.

Половину положила ближе к Сайрану, вторую — на край прилавка, рядом с детьми.

Сайран посмотрел на хлеб.

— Это для чего?

— Чтобы ты понял, как здесь начинается разговор. С еды, не с распоряжения.

— Я не голоден.

Брис фыркнул.

— Короли не едят хлеб?

Сайран повернул к нему голову.

— Едят.

— Тогда ешь.

Я ожидала раздражения.

Но Сайран взял хлеб.

Без красивого жеста. Просто взял ломоть, отломил кусок и съел. Хлеб был вчерашний, плотный, немного кислый. Совсем не дворцовый. Он жевал медленно, и я видела, что каждый ребенок смотрит.

Не потому что король ест.

Потому что взрослый, который пришел забрать, взял еду на тех же условиях, что и остальные.

Сайран проглотил.

— Хороший хлеб.

— Не льсти пекарю, пока сидишь на ее лавке по разрешению, — сказала Савина.

— Я не льщу.

Сафри вдруг очень тихо сказала:

— Он горячий лучше.

Я повернулась к ней.

— Хлеб?

Она кивнула.

Сайран услышал.

— Ты Сафри?

Девочка сразу спряталась за одеяло Норель.

Но не закрыла уши.

Я не вмешалась.

Сайран подождал. Не повторил вопрос. Не потянулся к ней взглядом слишком долго.

— Мне не нужно, чтобы ты отвечала, — сказал он. — Я услышал, что горячий лучше.

Сафри молчала.

Потом из-за одеяла донеслось:

— С тмином.

— С тмином, — повторил он.

Простая фраза. Но Тавиан посмотрел на него иначе. Брис тоже.

Я задала следующий вопрос, пока у комнаты было достаточно воздуха.

— Лекарь, который свидетельствовал против меня, исчез. Ты сказал это у двери. Когда?

— В ночь после обряда. Его комната пуста, вещи частично забраны. Двое стражников, назначенных к северному крылу, тоже исчезли.

— Почему ты вообще начал проверять после того, как уже отверг меня?

Вопрос вышел резче, чем я планировала.

Сайран поднял глаза.

— Потому что связь не умерла.

Пальцы на моей руке сжались вокруг края стола.

Не надо.

Не здесь.

Он понял по моему лицу.

— Я не говорю это как оправдание, — сказал он. — Только как факт. После обряда я должен был почувствовать пустоту. Так бывает при отвержении. Связь рвется. Волк принимает решение крови.

— А у нас?

— У нас он не принял.

Савина тихо сказала:

— Потому что отвержение, построенное на лжи, редко закрывает дверь до конца.

Я не посмотрела на нее.

Сайран продолжил:

— Я вернулся к доказательствам. Печать твоего рода оказалась настоящей, но перенесенной на бумагу не с вашего архива. Ошейник был подлинным. След очажной силы на нем тоже.

— Я не держала детей на серебре.

— Теперь я это знаю.

— Теперь?

Он выдержал.

— Теперь.

Больно было все равно.

Но это был не Лунный зал. Здесь я могла не проглотить боль ради приличий.

— След очажной силы мог остаться, если кто-то лечил ожог, — сказала я. — Или пытался снять холод.

— Да.

— И это не пришло тебе в голову тогда?

— Нет.

— Почему?

Сайран молчал долго.

Савина не вмешивалась. Дети слушали. Даже Норель, кажется, затихла под одеялом.

— Потому что мне показали то, чего я боялся, — сказал он наконец. — Детей с поврежденной искрой. Ошейник. Печать рода, о котором я знал слишком мало. И совет, который говорил, что если я выберу тебя, то поставлю свою истинную выше волчат.

— А меня ты не спросил.

— Не спросил.

— Почему?

Он посмотрел мне в лицо.

И на этот раз не ушел в короля.

— Потому что боялся, что поверю тебе.

Это было честно.

И хуже, чем оправдание.