— От того, кто пришел забрать.

Эти слова легли между нами тяжелее любого обвинения.

Он сжал обожженную руку.

— Я не враг детям.

Из-за моей спины раздался звук.

Тихий, сорванный.

Сафри.

Сайран сразу поднял голову. Не к ней — он ее не видел. Но услышал. Как волк слышит слабое дыхание под снегом.

— В доме девочка, — сказал он.

— В доме ребенок, который не обязан становиться доказательством в твоем разговоре со мной.

— Она ранена?

— Да.

— Лекарь нужен?

— Травница уже лечит.

— Придворный лекарь знает больше.

— Придворный лекарь подписал ложное свидетельство против меня.

Он замолчал.

Знал.

Или догадывался.

Я увидела это слишком ясно.

— Ты проверил его? — спросила я. — После обряда?

— Он исчез из Кронхейма этой ночью.

Вот теперь замолчала я.

Логика встала на место с неприятным щелчком. Лекарь лгал не только потому, что боялся. Он знал, когда нужно уйти.

— Астор? — спросила я.

Лицо Сайрана закрылось.

— Старший хранитель ведет внутреннюю проверку.

— Сам себя?

— Осторожнее.

— Нет.

Я сказала это спокойно.

За моей спиной кто-то тихо шевельнулся. Наверное, Брис. Ему нравилось слово «нет», когда его говорили взрослому с властью.

— Я была осторожной в Лунном зале, — продолжила я. — Просила десять минут. Просила проверить печать. Просила выслушать меня без совета. Ты выбрал их. Теперь не проси меня быть удобной рядом с именем Астора Гравейна.

Сайран смотрел на меня долго.

На улице уже собирались люди. Женщина в зеленом платке. Старик с углем. Борек из мучной лавки, который делал вид, что просто идет мимо. Даже Ромм Тирш, хозяин пекарни, высунулся из-за угла и тут же спрятался, когда один из всадников повернул голову.

Хлебная улица просыпалась.

Сайран это понимал. Каждое его слово теперь слышали не только я и его люди.

— Я совершил ошибку, — сказал он тихо.

Я не ждала этого.

Не так.

Не здесь.

Но голос его был слишком тихим для публичного покаяния и слишком ровным для попытки меня смягчить. Скорее он признавал факт, который мешал ему идти дальше.

— Ошибку? — переспросила я.

Слово было маленькое.

Для Лунного зала. Для снега за воротами. Для детского ошейника под мостом.

Сайран принял удар.

— Больше, чем ошибку, — сказал он. — Но сейчас внутри дома дети, и один из них может быть связан с преступлением против моей крови и короны.

— С твоей кровью?

— Если мальчик, которого ты назвала Тавианом, тот, кого я думаю...

Он не договорил.

Внутри дома скрипнула половица.

Я обернулась слишком поздно.

Тавиан вышел в переднюю комнату.

Не на порог. Не к двери. Но достаточно близко, чтобы Сайран увидел его через щель между мной и косяком.

— Тавиан, назад, — сказала я тихо.

Он не послушался.

Не из упрямства. Его словно тянуло. Не зовом, нет. Я бы почувствовала. Кровью, запахом, голосом, тем страшным детским желанием понять, существует ли взрослый, который должен был искать.

Сайран замер.

Весь.

Не только лицом. Даже плащ на его плечах будто стал тяжелее.

Тавиан стоял босой на вымытых досках, в чужой рубахе, с шарфом на шее и слишком взрослыми глазами. Волосы, которые я завязала, уже выбились. Одна прядь соскользнула за ухо.

Темное родимое пятно открылось.

Сайран сделал вдох.

Не королевский. Человеческий.

— Подойди, — сказал он.

Тавиан вздрогнул.

В этом слове не было магии. Но приказ там был. Привычный, неосознанный. Сайран, вероятно, даже не понял, что сказал именно так.

Я поняла.

И дети поняли.

Печь за моей спиной глухо треснула.

Я поставила руку на косяк, закрывая щель шире.

— Нет.

Сайран перевел взгляд на меня.

— Эвентина, это знак Морвентов.

— Я видела.

— Ты не понимаешь.

— Я понимаю, что ребенок испугался твоего первого слова.

Сайран посмотрел на Тавиана.

Тот уже отступил на полшага. Сафри выглянула из-за прилавка и схватила его за рукав. Брис стоял у заднего прохода, нож снова был у него в руке. Норель начала тихо скулить.

Одна фраза.

Один приказ.

И весь дом снова стал местом, где дети ищут, куда бежать.

Сайран увидел это.

По-настоящему увидел.

Его лицо изменилось не сразу. Сначала в нем было неверие: не в детей, а в то, что его голос может сделать такое. Потом — злость. Но не на меня. На себя или на тех, кто довел детей до такой реакции, я пока не знала.

Он медленно опустил руку, которую поднял к двери.

— Тавиан, — сказал он иначе.

Мягче. Но все равно слишком тяжело для ребенка.

Тавиан не ответил.

Я не стала заставлять.