— Здесь имя не для поиска. Здесь имя для того, чтобы не быть «щенком», «номерком» или «этим».

Слово «номерком» я сказала случайно, но оно попало. Сафри побледнела. Брис перестал кривиться.

Значит, там были номера.

Еще одна улика. Не на бумаге. В лицах.

— Пятое, — сказала я тише. — Если к дому приходят за кем-то из вас, вы не обязаны выходить только потому, что взрослый сказал.

Норель не понимала слов, но смотрела на мой голос. Тавиан держался прямо. Сафри прижала бинтованные руки к животу. Брис, наконец, повернулся.

— А если король? — спросил он.

В груди стало больно.

Не так, как в Лунном зале. Не разрывом связи. Уже иначе. Глуше.

Я положила уголь на стол.

— Если король придет за ребенком силой, он тоже останется за порогом.

Савина не улыбнулась, но глаза у нее стали мягче на одно мгновение.

— Запиши.

Я записала.

Не всю фразу. Только: «Силой не забирают».

Брис прочел по слогам. Медленно. Неуверенно. Но прочел.

— И что, доска спасет?

— Нет, — ответила я. — Но если взрослый нарушит правило, никто не сможет сказать, что не знал.

— Взрослым все равно.

— Не всем.

— Большинству.

— Поэтому у нас будет засов, задний выход, Савина, Маттис, свидетели на улице и хлеб для тех, кто готов смотреть в нашу сторону, а не в сторону бумажной печати.

Он прищурился.

— Ты говоришь не как дворцовая.

— Меня вчера выгнали. Привыкаю.

Сафри вдруг улыбнулась.

Едва заметно. И сразу спрятала улыбку в рукав.

Маттис прибил доску с правилами к стене у прилавка. Не высоко, чтобы дети видели. Потом укрепил заднюю калитку так, что ее можно было открыть изнутри простой деревянной задвижкой, но снаружи петли уже не снимались. Брис проверял каждую щель и ворчал, что мельник забивает гвозди слишком громко.

— Гвозди тихо не входят, — сказал Маттис.

— Плохо стараешься.

— Покажешь?

Брис взял молоток.

Ударил криво.

Гвоздь согнулся.

Он замер, ожидая насмешки.

Маттис спокойно достал второй гвоздь.

— Первый почти всегда портят. Держи ниже.

И показал.

Брис ничего не сказал. Но второй гвоздь вошел ровнее.

Савина обработала детям ожоги, заставила меня выпить отвар от горла и ушла только тогда, когда на улице стемнело. Перед уходом она посмотрела на старую вывеску «Хлеб и соль».

— Название сменить надо.

— Сейчас не до названий.

— Сейчас как раз до них. Если дом встал на пороге, его будут спрашивать, кто он такой. Старое имя принадлежало мертвому пекарю. Тебе нужно свое.

Я посмотрела на вывеску.

«Хлеб и соль» было честным названием. Но не нашим.

Наш дом еще не был домом. Наша пекарня еще не была безопасной. И все же на полу уже лежали детские одеяла. На полке стоял деревянный волчонок. В углу сушились маленькие рукавицы. У печи спала Норель, которой ночью некуда было идти.

— Теплый порог, — сказала Сафри.

Мы все повернулись к ней.

Она покраснела и спрятала руки в рукава.

— Потому что... там горячо, если плохие.

Брис фыркнул, но не зло.

— Глупое название.

— Зато точное, — сказал Тавиан.

Маттис взял старую вывеску, перевернул ее чистой стороной и положил на стол.

— У меня есть краска.

— У тебя есть все? — спросила я.

— Нет. Но краска есть.

Так пекарня получила имя раньше, чем я успела испугаться этого всерьез.

Маттис написал буквы просто, без завитков. «Теплый порог». Краска легла неровно, доска была старая, край треснул. Но когда он прибил вывеску над дверью, дети вышли посмотреть.

Даже Норель, завернутая в одеяло, выглянула из-за моей юбки.

На улице остановилась женщина в зеленом платке.

— Значит, теперь так?

— Теперь так, — сказала я.

Она посмотрела на вывеску, потом на детей за моей спиной. Не спросила, чьи они. Не сказала, что дом с таким названием привлечет беду. Только поправила корзину на руке.

— Утром зайду за хлебом.

— Будет.

— Тогда до утра, хозяйка.

Хозяйка.

Слово оказалось тяжелым. Не сладким, не торжественным. Тяжелым, как мешок муки, который нужно поднять, если уже взялась печь хлеб.

Ночью мы спали иначе.

Не спокойно. До спокойствия было далеко.

Но у каждого появилось место.

Тавиан лег у стены между окном и печью. Сафри устроилась рядом с Норель, оставив между собой и малышкой кружку с водой. Брис выбрал кладовую, но дверь оставил открытой. Маттис ушел к мельнице, пообещав вернуться утром до первой выпечки. Савина забрала с собой серебряный ключ в глиняном горшке с солью и золой.

— У меня стены толстые, — сказала она. — И характер хуже.

Я не спорила.

Под утро меня разбудил не стук.

Тишина.

Та самая тишина, которая приходит перед большим движением снаружи. Не пустая. Напряженная.

Я поднялась с пола у печи, накинула платок и подошла к окну.