Я работала быстро, но не грубо. Провела гребнем всего несколько раз, закрыла знак прядями, завязала их простой ниткой у затылка. Тавиан стоял неподвижно, но дышал чаще обычного.

— Ты не обязан выходить, — сказала я тихо.

— Он узнает?

Я не стала притворяться, что не понимаю.

— Если увидит знак — да.

— А если не увидит?

— Тогда не сегодня.

Тавиан сглотнул.

— Он злой?

Вопрос был не о Сайране как короле.

Он спрашивал о мужчине, который мог оказаться его кровью.

Я вспомнила Лунный зал. Руку Сайрана, поднятую для отвержения. Его лицо, бледное и закрытое. Его голос, когда он выбрал безопасность детей, не спросив ни одного живого ребенка.

— Он не злой ради зла, — сказала я. — Но он привык, что его решение становится законом. Это опасно.

Тавиан кивнул, будто такой ответ был понятнее простого «нет».

На улице заскрипела упряжь.

Всадники остановились перед пекарней.

Я вытерла руки о передник, хотя муки на них еще не было. Тело помнило работу и искало ее, когда страшно. Потом подошла к двери.

Не открыла.

Сначала посмотрела на детей.

— Что бы он ни сказал, вы не отвечаете, если не хотите. Не выходите, если не хотите. Если станет плохо — к заднему проходу, но только по моему слову или по слову Маттиса, если он появится.

— А Савина? — спросила Сафри.

— Савина прибежит, как только услышит.

— Она не бегает, — буркнул Брис из заднего прохода. — Она топает.

— Значит, прибежит топотом.

На улице кто-то спешился.

Шаги на крыльце.

Один удар в дверь.

Не чиновничий. Не как у Мирдана Лойса: три удара, пауза, еще один. Этот стук был коротким и тяжелым. Человек за дверью привык, что после него открывают.

Я подняла засов.

Дерево у двери было теплым.

Не горячим. Просто живым.

Я открыла дверь на ширину ладони и вышла на порог сама, прикрыв проход плечом.

Сайран стоял внизу, на первой ступени.

Ближе, чем я ожидала.

За эти дни я столько раз отталкивала мысль о нем, что теперь лицо ударило почти физически. Темные волосы, стянутые у затылка кожаным ремнем. Черный дорожный плащ, на плечах мокрый снег. Серые глаза с серебряным ободком. Шрам у виска, который я когда-то трогала пальцами, потому что он плохо зажил после северной охоты.

Он смотрел на меня.

Не на дом. Не на улицу. Сначала на меня.

И в этом первом взгляде было слишком много всего: узнавание, усталость, злость, облегчение, которое он тут же закрыл. В Лунном зале он видел меня в серебряном платье, с убранными волосами и обрядовым знаком на запястье. Сейчас перед ним стояла женщина в простом переднике, с обожженными пальцами, с темными кругами под глазами и мукой на рукаве.

Мне не хотелось, чтобы он видел, насколько я устала.

Но прятать усталость от волчьего короля было так же бессмысленно, как прятать дым от ветра.

— Эвентина, — сказал он.

Имя прозвучало не как в день отвержения.

Тогда оно было частью приговора.

Сейчас — вопросом, который он не решился задать полностью.

— Ваше величество, — ответила я.

Он едва заметно дернулся.

Хорошо.

Пусть слышит расстояние.

За его спиной стояли шесть всадников. Не полный отряд, но достаточно, чтобы вся Хлебная улица выглянула из щелей. Двое людей с гербовыми плащами держали лошадей. Один был в кольчуге под дорожной курткой. Еще один — старший по виду, с тяжелой челюстью и взглядом телохранителя. Мирдана Лойса среди них не было.

Сайран приехал не с ночным надзором.

Он приехал сам и привез тех, кому доверял.

Это не делало его безопасным.

— В доме дети, — сказал он.

Не вопрос.

— В городе тоже, — ответила я.

Его взгляд стал жестче.

— Не играй словами.

— Тогда не начинай разговор с приказного тона.

Сзади кто-то из его людей напрягся. Я услышала движение, но Сайран поднял руку, не глядя.

Все замерли.

Привычка к власти. Ему не нужно было повышать голос. Достаточно было пальцев.

— Вчера вечером королевский надзор доложил, что в этой пекарне находятся несовершеннолетние оборотни без родовых документов, — сказал он. — Один ребенок с ожогом от серебра. Возможно, не один.

— Надзор пришел ночью без имен детей и попытался войти силой.

— Мне сообщили, что дом оказал сопротивление.

Он посмотрел на порог.

Я тоже.

Красная линия исчезла, но доска осталась темнее у края.

— Дом предупредил, — сказала я. — Сопротивление начинается там, где предупреждения не слышат.

Сайран перевел взгляд на вывеску.

«Теплый порог».

Маттис прибил ее криво, потому что ночью доска отсырела, а один гвоздь вошел хуже второго. В другое время мне было бы неловко. Сейчас эта кривая вывеска казалась честнее дворцовых гербов.

— Ты открыла пекарню, — сказал Сайран.

— Сняла дом с печью.

— За три дня после изгнания.

— У меня были свободные дни.