Я взяла старую кочергу и отодвинула ключ подальше от устья печи.

Тавиан спал на лежанке в задней комнатке. Сон у него был неровный, но настоящий. После мази и горячей каши жар пока не поднялся, пальцы не холодели, дыхание держалось спокойно. Будить его из-за ключа я не стала.

Сначала нужно было понять хотя бы что-то самой.

Я обмотала руку тряпкой, подняла ключ и положила его в пустую жестяную банку из-под соли. Банка была ржавая по краю, но закрывалась плотно. Крышку я придавила камнем и убрала все на дальнюю полку, туда, где Тавиан не мог случайно дотянуться.

Потом долго мыла руки горячей водой.

Запах серебра не ушел.

Я терла пальцы золой, потом мукой, найденной в одном из старых ящиков. Мука была серая, давно испорченная, с комками и запахом сырости. Для хлеба не годилась, зато забрала с кожи часть чужого холода.

Когда я вернулась к печи, огонь снова поднялся.

Никакого чуда. Просто пламя перестало дрожать.

Я села на корточки перед устьем и поправила полено.

— Понимаю, — сказала я тихо. — Мне тоже не нравится.

Дом, конечно, не ответил. Он был старым домом с дырой в крыше, мышиными следами и трещиной в печи. Но после ночи в сторожке и ключа в золе я уже не могла смотреть на стены как на обычные доски.

Некоторые дома помнят больше, чем люди хотят рассказать.

С утра я начала с порога.

Это было разумнее всего. Если дверь не держится, все остальное не имеет смысла. Я подперла ее изнутри старым прилавочным ящиком, проверила петли, нашла в кладовой два кривых гвоздя и обломок молотка. Гвозди вошли плохо, дерево крошилось, но засов перестал болтаться.

Потом занялась окном.

Тавиан проснулся, когда я вытаскивала из рамы застрявший кусок старой тряпки. Он вышел из задней комнатки босой, в чужой рубахе, которую дала Савина, и с шарфом на шее. Шарф был завязан так свободно, что почти не закрывал ожог, но я ничего не поправила.

— Доброе утро, — сказала я.

Он посмотрел на дверь, на окно, на печь. Потом на меня.

В его взгляде был вопрос, но голоса для него не нашлось.

— Мужчины ночью не приходили, — ответила я на то, что он не спросил. — Печь горит. Дверь держится лучше, чем вчера. Завтрак будет, когда я пойму, можно ли есть хоть что-то из этих запасов.

Тавиан нахмурился и подошел к прилавку.

На нем лежали три мешка, которые я нашла на рассвете в кладовой. В первом была старая соль, слипшаяся камнем. Во втором — засохший мак, уже горький. В третьем — мука. Сверху серая и испорченная, но ниже, если просеять, можно было спасти немного чистого.

— Не трогай руками, — предупредила я. — Там мыши могли быть.

Он тут же отдернул пальцы.

Слишком резко.

Я вздохнула.

— Я не ругаю. Просто говорю.

Он посмотрел исподлобья, потом едва заметно кивнул.

Мне нужно было привыкать объяснять каждое резкое слово. Не потому, что я обязана была оправдываться за обычные просьбы, а потому что рядом со мной жил ребенок, для которого обычная просьба могла звучать как начало наказания.

Я поставила перед ним старое сито.

— Можешь помочь. Смотри: вот сюда насыпаем чуть-чуть, трясем над миской. Серое и камешки остаются сверху, хорошее падает вниз. Если устанешь — перестанешь.

Тавиан взял сито обеими руками.

Первые движения были осторожными. Мука почти не сыпалась. Потом он понял, как нужно встряхивать, и на дно миски лег тонкий светлый слой.

Он посмотрел на него так, будто сам не ожидал, что из серой пыли может получиться что-то полезное.

— Хорошо, — сказала я. — Вот это уже можно пробовать.

Его плечи чуть опустились.

Не расслабились. Просто перестали ждать удара за ошибку.

Пока он просеивал муку, я вышла во двор.

Дворик был маленький, с перекошенным навесом и старой поленницей у стены. Верхние дрова отсырели, нижние еще годились, если расколоть. В разбитой кадке под снегом я нашла кусок глины, почти промерзший. Глина пригодится для трещины в печи. Еще нашлась ржавая лопата, обломок щетки и пустая бутылка из-под яблочного уксуса.

Богатство бедного дома: все плохое, но ничего лишнего.

Я принесла дрова внутрь, потом сходила к колодцу. На улице уже началась жизнь. Женщины с ведрами переговаривались у воды, мальчишки таскали уголь, у соседнего двора кто-то ругался на козу. На меня смотрели. Не открыто, не так, как смотрели в Лунном зале. Здесь взгляд был быстрее: заметили, оценили, отложили до новых слухов.

У колодца полная женщина в зеленом платке спросила:

— Ты в старой пекарне поселилась?

— На неделю.

— Печь не гаснет?

Я поставила ведро на снег и начала тянуть цепь.

— Пока нет.

Женщина перекрестила пальцы от дурного знака, хотя у оборотней этот жест не имел старой силы.

— Тогда, может, и хлеб испечешь?