Дети, которые умеют прятаться, редко едят, когда на них смотрят.

Я занялась золой. Выгребла лишнее, сложила угли ближе к задней стенке, закрыла заслонку. Потом начала мыть формы, хотя они уже были чистыми. Нужно было дать Сафри время понять, что в этой комнате движения взрослых не заканчиваются ударом, приказом или ключом в замке.

Через несколько минут под прилавком тихо звякнула ложка.

Я не повернулась.

Потом еще раз.

Тавиан тоже не смотрел на нее. Он сидел, поджав ноги, и гладил большим пальцем край своего шарфа. Иногда его взгляд уходил к ящику, куда я положила бумагу. Он понимал больше, чем мог сказать.

Сафри съела похлебку быстро.

Слишком быстро.

Я услышала это по дыханию, по коротким паузам, по тому, как ложка цепляла пустое дно миски.

— Медленнее, — сказала я, не оборачиваясь. — Иначе живот заболит.

Ложка замерла.

Я вытерла форму и поставила ее на полку.

— Это не запрет. Просто предупреждение.

Через время ложка снова задвигалась, уже тише.

Когда на улице стало совсем темно, я зажгла вторую свечу. Света в пекарне все равно было мало: печь, две свечи, щель под дверью, через которую иногда протягивало синеватым холодом от снега. Но после сторожки мне этот свет казался почти богатством.

Сафри выбралась из-под прилавка только тогда, когда я начала стелить детям места для сна.

Тавиану — на лежанке в задней комнате, как прошлой ночью. Сафри я предложила старый мешок, свернутый у печи, где было теплее и дверь оставалась на виду. Она посмотрела на заднюю комнату, на темный проем, и сразу покачала головой.

— Там дверь, — сказала я. — Ее можно оставить открытой.

Сафри снова покачала.

— Хорошо. Тогда здесь.

Я постелила мешок у стены, не слишком близко к печи. Потом положила рядом ее купленный хлеб, завернутый в ткань. Она проследила за моими руками и села только после того, как убедилась, что хлеб рядом с ней.

Тавиан долго не ложился.

Он стоял между лежанкой и передней комнатой, смотрел на Сафри. В нем боролись усталость и какая-то детская ответственность, которую ему никто не должен был отдавать.

— Она будет здесь, — сказала я. — Я тоже.

Он не двинулся.

— Ты можешь лечь в задней комнате. Дверь останется открытой.

Он посмотрел на Сафри.

Она не смотрела на него. Делала вид, что занята хлебом, но пальцы у нее дрожали.

Тогда Тавиан взял свой мешок с лежанки, притащил его в переднюю комнату и лег у другого края печи. Не рядом с Сафри, но так, чтобы видеть дверь.

Я не стала спорить.

Иногда порядок дома начинается не с того, как правильно, а с того, как кто-то может уснуть.

Ночью Сафри проснулась от звона.

Звук был еле слышный. У меня под рукой сдвинулась связка старых пекарских бирок, и деревянные дощечки ударились друг о друга. Не металл. Не ключи. Но ей хватило.

Девочка вскочила, врезалась спиной в стену и закрыла голову руками.

— Нет, — прошептала она. — Нет, я тихо.

Я замерла на месте.

Если подойти резко — испугаю. Если начну уговаривать — можно сделать хуже. Голос взрослого в темноте для нее был не помощью, а частью того места, откуда она пришла.

Тавиан уже сидел. Сонный, бледный, но настороженный.

— Это дерево, — сказала я спокойно. — Не ключи. Бирки. Слышишь?

Я взяла одну дощечку и положила на стол отдельно. Потом вторую. Без звона.

— Вот так. Дерево.

Сафри смотрела на мои руки сквозь пальцы.

— Никакого замка, — продолжила я. — Дверь не заперта на ключ. Только засов. Его видно.

Она перевела взгляд к двери. Засов лежал в пазу, тяжелый и простой. Не ключ. Не цепь. Ничего, что щелкнет возле горла.

Прошло несколько минут, прежде чем она снова села.

Я отодвинула бирки на дальнюю полку.

Ночью я почти не спала.

Не потому что боялась темноты. Темнота была честнее людей. Я боялась утренних вопросов, на которые у меня не было ответов.

Кто прислал Сафри к моей двери?

Почему Тавиан знал ее?

Почему в старой пекарне лежала королевская бумага?

Кому принадлежал серебряный ключ из печи?

И главное: почему детей не ищут?

Утром Снеговой Брод проснулся под мокрым снегом.

Он падал редко, тяжелыми хлопьями, и сразу превращал улицу в серую кашу. Я растопила печь, замесила новую порцию теста из остатков муки и поставила вариться крупу. Дети молчали, но тишина была уже другой. Не безопасной, нет. Просто в ней появился порядок.

Сафри сидела на перевернутом ящике и держала ноги под собой, чтобы не касаться пола босыми пятками. Тавиан просеивал муку, как вчера. Каждый раз, когда он слишком резко дергал сито, Сафри вздрагивала. На третий раз он сам стал двигаться медленнее.

Это было маленькое, но важное изменение.

Не я попросила.

Он заметил.

После завтрака в дверь постучала Савина.