— Может. А мне что? Лишь бы за дом платили.

Вот за это я могла с ним иметь дело.

— Сколько?

Он назвал цену за месяц.

Я почти рассмеялась. От усталости. От наглости. От того, что за дом с мышами, треснутой печью и «обиженным» огнем он просил как за приличную лавку у рынка.

— За такие деньги я сниму комнату с готовой печью и без дыр в крыше.

— Тогда снимай.

Он пошел к двери.

Я не остановила его сразу. Дала сделать три шага. Люди, которые хотят избавиться от плохого дома, редко уходят быстро, если видят деньги.

— Один серебряный за неделю, — сказала я. — С правом выкупа, если печь заработает.

Он обернулся.

— Один серебряный? Да тут камня на пять золотых.

— Тогда продайте камень.

Ромм скривился.

— Два серебряных за неделю.

— Один серебряный и ремонт за мой счет. Если крыша рухнет, вы не платите. Если дом сгорит от старой трещины в печи, вы не требуете с меня больше того, что я внесла.

— Ты умеешь читать договоры?

— Умею читать людей, которые хотят спрятать плохой дом за хорошей ценой.

Он прищурился.

Тавиан у двери почти не двигался, но я видела, как внимательно он слушает. Деньги, условия, право выйти — все это тоже было частью безопасности. Дом не должен начинаться с обмана.

— Ладно, — сказал Ромм. — Неделя. Один серебряный. Но если печь погаснет и ты прибежишь жаловаться, не приму.

— Не прибегу.

Мы составили расписку на обороте старого счета за муку. Он писал плохо, но разборчиво. Я настояла на словах «с правом продления» и «без права входа владельца без согласия съемщика». Ромм ворчал, но вписал.

— Боишься, что украду твои дырки в крыше?

— Боюсь людей, которые считают чужую дверь своей.

Он не понял. Или сделал вид.

Когда он ушел, в пекарне стало тише.

Тавиан все еще стоял у порога.

Я положила расписку на прилавок и повернулась к нему.

— Войти можно. Но не обязательно. Сначала я проверю комнаты.

Он кивнул.

Я осмотрела дом медленно.

Передняя лавка, большая пекарная комната, маленькая кладовая с пустыми мешками, задняя комнатка с узкой лежанкой, чердак с низкой балкой, крошечный дворик, где под снегом угадывались поленница и разбитая кадка. Никаких людей. Следы мышей. Дыра в крыше у задней стены, но не над лежанкой. Замок на двери слабый. Засов есть, его можно укрепить.

Когда я вернулась, Тавиан стоял на том же месте.

— Чисто, — сказала я.

Он переступил порог.

И сразу остановился.

Я тоже это почувствовала.

Не тепло. Еще нет.

Скорее слабое изменение воздуха, будто дом обратил на нас внимание. Старые половицы тихо скрипнули, хотя мы не двигались. Где-то в глубине печи осыпалась зола.

Тавиан поднял взгляд.

— Он... злой?

Голос у него был почти шепотом.

— Нет, — сказала я после паузы.

Я не хотела лгать ребенку и не хотела придумывать сказки для себя. Дом был холодный, грязный, обиженный временем и людьми. Но злым он не был.

— Он пустой. Это другое.

Тавиан медленно кивнул, будто понял лучше, чем многие взрослые.

Следующие часы прошли в работе.

Это было хорошо. Работа не оставляет много места для паники. Я нашла старую метлу, выбила из нее пыль, открыла ставни и начала чистить переднюю комнату. Тавиан сначала сидел у двери, потом сам поднял маленькую щетку и стал сгребать мусор из угла. Я не благодарила слишком часто. Дети, которых использовали, могут решить, что похвала — это новый крюк. Но когда он вытащил из-под прилавка целый пучок гнилой соломы, я сказала:

— Теперь тут можно поставить корзину.

Он посмотрел на очищенное место.

Потом на меня.

И вернулся к работе.

К вечеру я сходила к колодцу, купила у соседки ведро горячей воды за медяк, кусок черного хлеба и немного крупы. Еще пришлось отдать медяк мальчишке за охапку сухих дров. Он хотел спросить про Тавиана, но я посмотрела на него так, что он передумал.

В пекарне я нашла старый котелок. Отмыла его снегом, потом горячей водой, потом снова снегом. Сварила жидкую кашу с крошками хлеба. Не ужин королевского двора. Не даже нормальный ужин. Но горячий.

Тавиан ел медленно.

В этот раз не прятал все сразу. Только отложил маленький кусок хлеба под край плаща. Я видела и молчала.

После еды он стал клевать носом.

Я постелила на узкой лежанке свой плащ, сверху положила старый мешок, вытряхнутый от пыли. Не мягко, но сухо. Перед тем как лечь, Тавиан подошел к двери и проверил засов.

Потом окно.

Потом дверь в кладовую.

Я не останавливала. Дом станет безопасным для него не потому, что я скажу «тут безопасно», а потому что он сам проверит все места, откуда приходит опасность.

Когда он наконец сел на лежанку, я достала мазь Савины.

— Шею нужно обработать.

Он сжал шарф.

— Сам или я?

Пауза была длинной.

Потом он протянул мне банку.