Тот, что назвал Ташу «бабой с палкой», схватился за голову и пошатнулся. Второй — поменьше, но с ножом — выронил оружие прямо себе под ноги и уставился в пространство с видом человека, который только что вспомнил все свои детские страхи одновременно. Третий попятился, налетел на косяк и сполз по нему, бормоча что-то про мамочку.

Ганс попытался устоять. Я видела, как он стискивает зубы, как наливается краской его толстая шея. Но Таша перевела взгляд своих зеленых глаз прямо на него — и мясник вдруг побледнел так стремительно, что я почти ему посочувствовала.

— Хватит! — взвизгнул он неожиданно тонким голосом. — Уходим! Уходим, я сказал!

Таша умолкла, но скалку не опустила.

— Вот и умница, — прощебетала она вслед разворачивающимся громилам. — Приятно было познакомиться. Передавайте привет всем, кто решит попытать удачу снова. А ты, мясная душа, — она прицелилась скалкой в сторону Ганса, — если еще раз сунешься кнашей таверне — я спою тебе так, что ты всю жизнь будешь бояться собственных свиней. Понял?

Ганс не удостоил ее ответом. Просто выскочил за дверью последним, и она с грохотом захлопнулась.

В кухне повисла тишина.

Я медленно выдохнула и поняла, что все это время сжимала в кулаке мокрую тряпку для посуды с такой силой, что вода из нее давно натекла на пол.

— Ну, — Таша с достоинством водрузила скалку обратно в петлю на боку бочки. — Кажется, к завтраку гостей не ждем.

— Ты могла просто их прогнать как тогда на площади, — я положила тряпку на край бадьи и наконец позволила себе сесть. Ноги слушались плохо. — Безтакого пения.

— Могла, — согласилась русалка. — Но где ж тогда изящество?

Я уже открыла рот, чтобы ответить что-то про изящество и его полное отсутствие в происходящем, когда снаружи что-то грохнуло. Потом послышался треск, характерный звук чего-то большого и тяжелого, катящегося по склону, и — плеск.

Громкий такой плеск. Сочный.

Таша вскинула бровь.

— Это что было?

— Не знаю, — честно призналась я.

Снаружи, у берега реки, разворачивалось то, что в Вилке потом еще долго будут пересказывать у колодца.

Самый мелкий из троицы — тот, что с ножом, который он так позорно выронил практически на собственную ногу — убегал быстрее всех. Песня русалки не просто вывела его из равновесия, а заставила вспомнить каждый нечестный и гнусный поступок в его жизни. Все эти воспоминания обрушились на него разом, лишая спокойствия и переполняя неожиданно нахлынувшим стыдом за содеянное.

Как только они покинули таверну, он, зло чертыхаясь, отмахнулся от таких же все еще находящихся под впечатлением от русалочьих чар товарищей. Его родная деревня была всего в трех часах ходьбы от Вилки и там его ждала старуха-мать, к которой он не захаживал уже несколько месяцев. Он несся вдоль берега, не разбирая дороги, и именно поэтому не заметил, как трава под ногами обрывается, а дальше — только мокрый склон, раскисший после утреннего дождя, крутой и скользкий.

Нога ушла в грязь. Вторая поехала следом за первой.

Головорез взмахнул руками и со всего размаху свалился в реку, кубарем преодолев невысокий склон.

Речка в Вилке была не слишком глубокой, но течение у нее имелось вполне настоящее, и перепуганный мужик, хлебнувший воды и запаниковавший окончательно, барахтался в ней с таким шумом, что его было слышно, наверное, до самого Ноздрецка.

Я и правда не знала, зачем вышла, но тот звук не давал мне покоя.

Просто после того, как за Гансом и его молодчиками захлопнулась дверь, Таша уплыла в своей бочке на свидание, о чем посвистывая сообщила мне: «Раз уж все так скоро разрешилось».

Что-то продолжало меня беспокоить. Руки убирали, а в мыслях кружило одно и то же: все? Вот так просто — все? Не верилось. Слишком легко для человека, который намеревался перед всей деревней доказать свое превосходство.

Спать не хотелось, да и как бы я не храбрилась — вид той тройцы весьма меня напугал. Так что плащ был накинут почти машинально, и я вышла через заднюю калитку к реке, надеясь, что ночная прохлада успокоит нервы и мысли.

Плеск я услышала сразу.

И крик — невнятный, захлебывающийся.

Я остановилась. Потом побежала на звук.

У берега в темноте что-то барахталось. Что-то крупное, человекообразное и совершенно неспособное выбраться на берег самостоятельно — берег здесь был крутоватый, скользкий, и несчастный то и дело соскальзывал обратно в воду, хватаясь за траву.

Я не стала думать. Просто легла на землю, ухватившись за ближайший куст и протянула вторую руку.

— Хватайтесь!

Мужчина — мокрый, перемазанный илом и явно перепуганный своим положением, без раздумий ухватился за меня.

Оказалось тащить взрослого мужчину по скользкому склону — неожиданно тяжело.

— Помоги! — прохрипел он.

— Я и помогаю! — отозвалась я сквозь зубы. — Ногами хоть немного работайте!