В тесном кабинете за заваленным бумагами столом сидел багровый от злости следователь. А напротив него, на жестком стуле, сидела она.

Я ожидал увидеть всё, что угодно. Истерику. Слезы. Перепуганную насмерть студентку, которая трясется от ужаса перед человеком в форме и перспективой уголовного дела.

Но передо мной сидела не жертва.

Спина идеально прямая. Подбородок упрямо вздернут. Взгляд — абсолютно ледяной, спокойный, с легкой, почти издевательской насмешкой.

Ей вообще не было страшно. Ни капли. Она смотрела на орущего следователя так, словно он был пустопорожней тявкающей дворнягой, недостойной ее внимания. Вся ее поза кричала о непоколебимой уверенности в собственной правоте.

А в правой руке…

Мои челюсти сжались до зубовного скрежета.

В правой руке она намертво, до побелевших костяшек, сжимала какую-то тряпку. Тряпка была насквозь пропитана свежей, темной кровью. Кровь сочилась сквозь пальцы, капала на ее джинсы, но Аня даже не морщилась.

Моя сибирская воительница.

Сердце сделало тяжелый, глухой удар. Восхищение этой невероятной девчонкой затопило меня с головой. Она была просто потрясающей.

Но при виде ее окровавленной руки и того, как этот жирный ублюдок в погонах брызжет на нее слюной, ярость, которую я сдерживал всю дорогу, сорвалась с цепи.

Я шагнул в кабинет.

— Тон сбавь.

Левицкий тут же скользнул вперед, профессионально оттесняя меня и заслоняя собой Аню.

— Адвокат Левицкий, — он бросил на стол свою визитку. — Моя клиентка больше не произнесет ни слова без моего присутствия. И если вы еще раз повысите на нее голос, я лично позабочусь о том, чтобы завтра вы работали патрульным на вокзале. А теперь вызывайте врача, чтобы зафиксировать ее травмы. Живо.

* * *

Я стоял, прислонившись спиной к кафельной стене, скрестив руки на груди, и неотрывно смотрел на нее.

Аня сидела на кушетке.

Хирург — седой, педантичный мужик — методично, пинцетом вытаскивал из ее ладони мелкие осколки барного стакана. Рана была глубокой, рваной. Крови натекло прилично. Врач щедро заливал всё антисептиком, от которого у нормального человека глаза на лоб бы полезли.

Но она даже не морщилась.

Ни один мускул на ее бледном лице не дрогнул.

Она смотрела на свою располосованную руку так отстраненно, словно это был просто неудачный чертеж фасада, который нужно переделать. Ни шипения сквозь зубы. Ни попытки отдернуть кисть.

Ее болевой порог был не просто высоким — он был каким-то нечеловеческим. И меня это злило.

Я не выдержал этой звенящей, стерильной тишины.

— Решила сэкономить мне на анестезии, Смирнова? Или ты в своей Сибири привыкла зашивать раны суровой ниткой и медвежьим когтем, пока медведь еще жив?

Аня резко вскинула голову.

О, да! Наконец-то. Сибирская белка вернулась.

— Какого хрена вы вообще приехали⁈

Хирург от неожиданности замер с пинцетом в воздухе.

— Смирнова…

— Нет, вы мне объясните! Зачем⁈ Вы понимаете, что завтра об этом все новости трубить начнут⁈ «Архитектор Марк Соболев среди ночи вытаскивает свою стажерку из обезьянника»! Заголовки будут один краше другого! Скандал, репутационные риски для бюро! Вы же сами помешаны на контроле! Зачем вы сюда приперлись⁈

Я отлепился от стены и медленно подошел к кушетке.

— Если ты думаешь, что меня волнует писк желтой прессы, то ты еще глупее, чем кажешься, — процедил, нависая над ней. — Мои юристы заткнут глотку любому журналисту до того, как он успеет напечатать первую букву твоего имени.

— Я всё сделала, чтобы вас в это не втягивать! Я специально заставила ее уйти, чтобы никто не узнал, что дочь Соболева участвовала в поножовщине! Я осталась там одна, чтобы вас это не коснулось! А эта… эта идиотка!

Она зажмурилась, со свистом втягивая воздух сквозь зубы, и процедила с такой искренней, ледяной злостью:

— Я убью Власову. Клянусь, как только выйду отсюда, я ее собственными руками придушу. Предательница. Побежала папочке жаловаться, стоило мне отвернуться!

Ее возмущение было таким искренним, таким эгоистично-героическим, что моя злость внезапно дала трещину.

Она злилась не потому, что ей было страшно. Она злилась, потому что ее идеальный план по спасению моей дочери и моей гребаной репутации провалился из-за того, что мы пришли ей на помощь.

— Марго сделала единственно верную вещь за весь этот вечер, — жестко отрезал я, упираясь ладонями в край кушетки по обе стороны от нее.

— Я бы сама разобралась! — огрызнулась Аня, вскидывая на меня пылающий взгляд. — Не впервой.

— Как? Отсидела бы в СИЗО до утра, пока этот ублюдок с пробитой башкой строчил на тебя заявление⁈ Тебе бы покушение на убийство пришили, пока ты там играла в Жанну д’Арк!

— Зато Марго была бы чиста, как слеза! И ваше имя нигде бы не всплыло!