Сначала я увидела только его лицо и плечи. Широкие, мощные, обтянутые черной рубашкой с закатанными до локтей рукавами. Темные, слегка взъерошенные волосы, словно он то и дело запускал в них пятерню в порыве раздражения. И лицо… Боже, какое у него было лицо. Резкие, хищные скулы, упрямый подбородок, чуть тронутый темной щетиной. Он был потрясающе, до дрожи в коленях красив той жесткой, доминантной мужской красотой, которая заставляет сердце замирать.

Ему было не больше тридцати шести.

И я знала его.

Знала его лицо так же хорошо, как свое собственное. Видела его на обложках, сохраняла его проекты в отдельную папку на ноутбуке, засматривала до дыр записи его редких мастер-классов в интернете.

Марк Соболев.

Гений.

Легенда современной архитектуры.

Человек, который в тридцать лет выиграл престижнейшую международную премию.

Мой кумир.

Около восьми месяцев назад он внезапно разорвал все контракты, исчез с радаров, перестал появляться на светских раутах и давать интервью. Пресса сходила с ума от слухов. Писали о творческом кризисе, о наркотиках, о тайной секте. Никто не знал правды.

И только сейчас, опустив взгляд ниже, я поняла, в чем была правда.

Мужчина, чьей силой и талантом я восхищалась, сидел в высокотехнологичном инвалидном кресле.

Мое сердце сжалось так сильно, что стало больно физически. В горле встал горький ком.

Коляска? Как? Почему⁈

Такой мужчина, такой титан своего дела… прикован к креслу?

Вот почему Рита говорила, что он «болеет». Вот почему он заперся в этом стеклянном замке и уволил прислугу.

Он прятал свою слабость от мира.

Огромная, сокрушительная волна жалости и сочувствия затопила меня с головой. Я смотрела на его безжизненные ноги, и на моих глазах предательски выступили слезы.

Тем временем коляска бесшумно подъехала ближе. Марк остановился в паре метров от нас. Его тяжелый, пронизывающий взгляд светлых глаз скользнул по моей сжавшейся фигуре.

Он просканировал меня с головы до ног: дешевые выцветшие джинсы, растянутый свитер, потрепанные кеды. А затем задержался на моем лице.

Я увидела, как его челюсти сжались.

— Маргарита, — его голос оказался глубоким, бархатистым, с легкой хрипотцой, которая пробирала до костей. — Я, кажется, ясно дал понять: никаких посторонних в моем доме. Или в приюте для бездомных сегодня день открытых дверей, и ты решила взять себе питомца на выходные?

Я вздрогнула.

Рита лишь шумно выдохнула, стягивая куртку.

— Пап, остынь. Это Аня. Моя лучшая подруга, вообще-то. У них в общаге сегодня травят тараканов, залили все каким-то ядом. Ей негде жить минимум неделю. Она побудет у нас, места что ли мало?

Марк Соболев медленно перевел свой давящий взгляд обратно на меня. В его глазах не было ни капли той уязвимости или надломленности, которую я ожидала увидеть у инвалида. Только ледяной, насмешливый цинизм и какая-то звериная властность. Даже сидя в коляске, он умудрялся смотреть на меня свысока.

— Тараканов, значит, — протянул он, и уголок его губ искривился в пугающей усмешке. — Надеюсь, ты их с собой не привезла, Аня? А то мне, знаешь ли, тяжело будет гоняться за ними с тапком напереговес. У этой колымаги, — он хлопнул ладонью по подлокотнику коляски, — маневренность хромает. Как и я сам.

Мои щеки вспыхнули ярким пламенем.

Как он может⁈ Как он может так жестоко и зло шутить над собственной трагедией⁈ Меня пробрал озноб.

— З-здравствуйте, Марк Александрович, — заикаясь, выдавила я. Голос дрожал, пальцы нервно теребили край свитера. — Извините за вторжение. Я… я правда очень восхищаюсь вашими работами. Ваш проект музея в Стокгольме… это просто невероятно.

Он чуть склонил голову набок, разглядывая меня, как забавную букашку под микроскопом. Мой комплимент, казалось, его только разозлил.

— Как трогательно. Фанатка. Только автографы я сейчас не раздаю. Но если твое восхищение настолько велико, можешь помыть мне колеса перед ужином. В знак глубокого уважения.

Глава 2

«Гений. Легенда. Кумир миллионов. И при этом — первостатейный мудак».

Эта мысль пульсировала у меня в висках, пока я поднималась по парящей стеклянной лестнице на второй этаж. Иначе и не скажешь. Да, он прикован к инвалидному креслу. Да, это страшная трагедия для любого человека, а для такого мужчины — тем более. Но это совершенно не давало ему права вытирать ноги о других людей!

Я сжала лямки рюкзака, чувствуя, как горят щеки после его жестоких насмешек в холле.

Самым странным было то, что Ритку его поведение вообще не удивляло. Она реагировала на его яд так, словно это был обычный прогноз погоды: ну да, сегодня снова осадки в виде сарказма, берем зонтик и идем дальше.

Отношения у них вообще были поразительными. Никакой теплоты, никаких привычных «папочка» или объятий. Скорее, они напоминали двух вынужденных соседей по коммуналке, которые друг друга слегка недолюбливают.

И как я раньше не догадалась? Мы дружим второй год! Почему она ни разу не обмолвилась, кто ее отец?