Смирнова замерла, тяжело дыша. Ее грудь ходила ходуном под объемной кофтой. Слов, мата и проклятий ей явно не хватило, чтобы выразить всю степень своего охреневания и вселенской обиды.

Она сжала кулаки, зажмурилась и вдруг издала такой пронзительный, бессильный, почти поросячий визг, что у меня заложило уши:

— Ааааа!!! Ненавижу!!!

После чего она резко развернулась на пятках и, шлепая одним босым носком, вылетела в коридор. Дверь за ней захлопнулась.

Наступила звенящая, мертвая тишина.

Я стоял посреди кабинета, вцепившись в деревянную спинку стула.

Медленно моргнул.

— Чего, блять?

Глава 22

Марк

Каждый шаг давался так, словно к моим ступням привязали по бетонному блоку. Мышцы, отвыкшие от нормальной работы, горели огнем, колени дрожали, а по спине катился липкий пот.

Я опирался рукой о стену, тяжело дыша, но упрямо шел вперед.

По лестнице.

На второй этаж.

Я шел, чтобы высказать этой ненормальной сибирской белке все, что думаю о ее манерах, ее кроссовках и ее длинном языке.

Меня распирало от дикой смеси первобытного гнева и эйфории.

Я шел.

Сам.

Без этой чертовой коляски, которую готов был прямо сейчас спустить с лестницы.

Дверь в ее гостевую спальню оказалась приоткрыта. Полоска теплого света падала на темный паркет коридора.

Я замер у косяка, тяжело опираясь на него рукой, чтобы перевести дух. И тут же услышал, как внутри щелкнул замок — судя по звуку, открылась дверь примыкающей к спальне ванной комнаты.

И голос.

— Урод, — злобным шепотом чеканила Смирнова. — Деспот. Симулянт чертов. Самовлюбленный, высокомерный кусок идиота. Тиран. Манипулятор хренов.

Она сделала паузу, видимо, подбирая эпитет покрепче, и наконец с чувством выплюнула:

— Извращенец.

Я усмехнулся. Мои пальцы легли на гладкое дерево двери. Я толкнул ее, и она бесшумно распахнулась до конца.

— А извращенец-то почему? — поинтересовался я, делая шаг в комнату.

Аня издала короткий, придушенный вскрик.

Она резко обернулась, судорожно прижимая к груди большое белое махровое полотенце.

Я открыл рот, чтобы выдать какую-нибудь едкую фразу о том, что метание обуви в архитекторов не входит в программу стажировки.

Но слова просто умерли у меня на языке.

Воздух выбило из легких.

Мой мозг, способный за секунды просчитать сложнейшие нагрузки на несущие конструкции и выстроить идеальную геометрию, внезапно дал сбой.

Система полетела к чертям.

Я смотрел на нее и не мог сделать вдох.

Ее кожа.

Руки, которые она всегда прятала в бесконечно длинных рукавах своих уродливых толстовок. Тонкие плечи. Хрупкие ключицы. Бедра и стройные ноги, не скрытые сейчас мешковатыми джинсами.

Всё.

Всё это было покрыто шрамами.

Это была не просто пара царапин. Это было похоже на карту боевых действий, на методичное, безжалостное уничтожение человеческого тела. Я видел застарелые, круглые следы от ожогов — словно об ее плечи и предплечья тушили сигареты или прикладывали что-то раскаленное. Я видел длинные, пересекающиеся порезы, бледные нити хирургических швов и страшные, бугристые келлоидные рубцы.

Ее тело было изуродовано так жестоко, что у меня перед глазами на секунду потемнело от первобытного, животного ужаса.

Господи.

Меня парализовало.

Я стоял, тяжело опираясь на дверной косяк, и мой взгляд, помимо моей воли, маниакально скользил по каждому рубцу, по каждому уродливому следу на ее хрупкой фигуре.

Я не мог отвести глаза. Это было выше моих сил.

Кто это с ней сделал? Кто, блядь, сотворил с ней это⁈

Аня не двигалась.

Ее крик оборвался так же резко, как и начался. Она стояла посреди огромной графитовой спальни, вцепившись побелевшими пальцами в края полотенца, и смотрела на меня широко распахнутыми, полными абсолютного, нечеловеческого ужаса глазами.

Она застыла.

Как сломанная, склеенная из осколков фарфоровая кукла. Не дышала. Не моргала. Не издавала ни звука.

Только капли воды медленно стекали с ее мокрых волос, прокладывая дорожки по страшным, бугристым шрамам на ее плечах.

Мы смотрели друг на друга в оглушительной, мертвой тишине. И в этот момент вся моя злость, весь мой сарказм и вся моя гребаная самоуверенность просто рассыпались в пыль.

Мои легкие словно залили бетоном. Я не мог сделать ни вдоха.

Оцепенение, сковавшее Аню, спало так же внезапно, как и началось. В ее огромных глазах полыхнула дикая, загнанная паника, но — и это ударило меня не меньше ее шрамов — в них не было слез. Ни одной. Ни истерики, ни всхлипов. Только жесткий, первобытный инстинкт выживания.

Она отмерла. Судорожно перехватила полотенце одной рукой, а второй метнулась к брошенной на край кровати одежде. Схватила свои безразмерные спортивные штаны и тот самый серый худи.