Это было так неожиданно, что я растерянно заморгала, переводя взгляд с дымящегося кофе на его непроницаемое лицо.

Лика рядом возмущенно надула губы, но промолчала, видимо, почувствовав в атмосфере что-то такое, во что лучше не лезть.

Марк оперся руками о столешницу. Его темный, тяжелый взгляд скользнул по моему лицу, затем опустился на забинтованную правую руку, а после — остановился на моих глазах. В них не было жалости. Только стальное, непреклонное ожидание.

— Ты обещала мне рассказать.

Мое сердце пропустило удар.

Я судорожно сглотнула. Посмотрела на Лику, которая сидела рядом, навострив уши, а затем снова на него.

— Да.

— В кабинете? — он чуть склонил голову, прекрасно понимая, что при посторонних я не произнесу ни слова.

Я молча кивнула.

* * *

Двери кабинета захлопнулись, отрезая нас от остального дома.

Марк прошел к своему столу, но садиться не стал.

Он просто прислонился к столешнице, скрестив руки на груди.

А вот я села.

Тишина в кабинете давила на барабанные перепонки. Я смотрела на свои шрамы на предплечьях, и мне казалось, что воздух в комнате закончился.

Как сказать это вслух?

Как облечь этот ад в слова?

— Начну с того, — мой голос дрогнул, прозвучав глухо и чуждо, — что мой родной отец бросил маму, еще когда она была беременной.

Марк не шелохнулся. Он просто смотрел на меня, не перебивая.

— Жили мы тяжело. А когда мне было пять, она сошлась с одним мужчиной. Он переехал к нам. Он был хорошим… По крайней мере, мне тогда казалось, что он любил ее. И ко мне относился нормально.

Я зажмурилась, чувствуя, как перед глазами вспыхивают картинки из прошлого, которые я так старательно хоронила на задворках памяти.

— В четырнадцать я узнала, что он ее сутенер.

В кабинете стало так тихо, что я слышала собственное сбивчивое дыхание. Я не подняла на Марка глаз, боясь увидеть в них отвращение.

— В тот день… У мамы случилась передозировка. Я вызвала скорую. Они приехали, успели ее откачать и увезли в реанимацию. А я… я осталась в квартире с ним. Я точно не помню, как всё началось и с чего именно. К нему пришли его приятели.

Я сделала глоток кофе.

— Меня насиловали, резали и жгли несколько недель. Они делали со мной всё, что хотели. И чтобы я не сопротивлялась, не кричала, не пыталась сбежать… они меня накачивали. Я не знаю, что это было. Постоянно делали мне уколы. Я лежала в абсолютном дурмане, парализованная, чувствуя только боль, но не могла даже пошевелить рукой.

Я наконец подняла глаза на Марка.

Он стоял у стола, превратившись в каменную статую. Его лицо было серым, страшным в своей неподвижности. Желваки на скулах вздулись так, что, казалось, сейчас треснет кожа.

В его потемневших, почти черных глазах клубилась такая бездонная, первобытная ярость, что мне на секунду стало страшно.

— Это продолжалось до тех пор, пока школа не хватилась, что меня слишком долго нет. Учительница пришла с полицией. С тех пор я не пью никакие таблетки, кроме своей терапии, которую обязана пить, чтобы жить. И я не позволяю делать мне уколы. Никогда. Никому. Даже если это анестезия. Думаю, понимаете теперь почему.

Я замолчала.

Всё. Моя душа была вывернута наизнанку, выпотрошена и брошена прямо на этот идеальный паркет в его идеальном кабинете. Я сидела, опустошенная, пустая, ожидая, что будет дальше.

Марк молчал.

Он не произнес ни слова.

Он не стал причитать, не стал говорить дежурных слов сочувствия.

Он просто отлепился от стола. Подошел ко мне и опустился передо мной на колени.

Он опустился на колени прямо передо мной.

Без единого слова, без малейшего колебания. Его большие, горячие ладони бережно, словно хрусталь, накрыли мои дрожащие кисти. Марк поднес мои руки к своему лицу. И вдруг, медленно склонив голову, прижался губами к истерзанной коже на моем запястье.

К одному шраму. Затем ко второму. К бугристому следу от ожога на предплечье.

Его поцелуи были обжигающими, невесомыми и какими-то отчаянными. Он целовал каждый миллиметр моего изуродованного прошлого, методично, дюйм за дюймом, стирая губами грязь, которую на меня когда-то вылили.

Я перестала дышать.

Мой мир, выстроенный на защите и страхе, прямо сейчас с оглушительным грохотом рушился на этот идеальный паркет.

— Ты потрясающая, — хрипло, едва слышно произнес он, не отрывая губ от моей кожи. В его голосе не было ни капли жалости, только абсолютное, почти религиозное преклонение перед моей силой. — Невероятная. Спасибо, что рассказала. Спасибо, что доверилась мне, Ань.

Я сидела абсолютно растерянная.

В голове стоял глухой, звенящий шум. Мои пальцы безвольно лежали в его ладонях. Я ждала чего угодно, готовилась к любому удару, но перед этой пронзительной, сокрушительной нежностью моя броня просто рассыпалась в пыль.