Воздух на кухне мгновенно заледенел. Волоски на моих руках встали дыбом.

— Правило номер два в этом доме, студентка, — раздался за моей спиной сухой, скрежещущий голос. — Строго запрещено шептаться об инвалидах за их спиной. Это, знаешь ли, жутко нетолерантно. Я могу и в суд подать за дискриминацию.

Я зажмурилась. Если бы в мраморном полу прямо сейчас открылась бездна, я бы с радостью в нее шагнула.

Медленно, чувствуя, как лицо заливает пунцовая краска стыда, я обернулась.

Марк Соболев плавно въехал на кухню. На его лице было написано крайнее раздражение человека, чье уединение нагло нарушили. Он подъехал к кофемашине, даже не глядя на меня.

— Я… я не сплетничала, — пискнула, вжимаясь в барный стул. Пальцы судорожно скомкали бумажную салфетку. — Просто… спросила. Простите.

— Выгнал бы вас обеих взашей за такие разговоры, — невозмутимо продолжил Марк, доставая кружку с полки. — Но, как видишь, с вышвыриванием людей у меня сейчас легкая техническая заминка. Приходится терпеть ваше присутствие.

Мой рот приоткрылся от шока.

Он снова это делает! Снова бросается этими жуткими шуточками про свои ноги, ничуть не заботясь о том, как это звучит.

— Пап, ну хватит бубнить, — вздохнула Рита, спрыгивая со стула. Она подошла к нему и, совершенно не боясь его колючего взгляда, внаглую стянула с тарелки, стоявшей рядом с ним, яблоко. — Мы просто ели. Будешь пиццу?

Марк смерил дочь долгим, тяжелым взглядом. Но я с удивлением заметила, как жесткие складки у его губ едва заметно разгладились.

— Я похож на подростка с замедленным метаболизмом, чтобы питаться картоном с расплавленным жиром? — проворчал он, забирая у Риты надкусанное яблоко и бросая его в мусорное ведро. — Ешь нормальную еду, Марго. Я не для того оплачиваю доставку фермерских продуктов, чтобы ты травилась фастфудом.

— Ой, началось. Ань, не слушай его. Он просто упал со строительных лесов на объекте в Дубае полгода назад. Повредил спину. Врачи говорят, что ничего критичного, но наш гений предпочитает сидеть дома, играть в обиженного на весь мир затворника и жрать людей поедом.

В повисшей тишине было слышно только, как журчит кофе, наливаясь в фарфоровую чашку.

Я затаила дыхание, ожидая, что после таких дерзких слов Марк взорвется. Но он лишь взял свой эспрессо, сделал глоток и посмотрел на дочь с саркастичной полуулыбкой.

— Какая поэтичная версия, Марго. В следующий раз добавь, что я героически спасал со строительных лесов беременную кошку. Так звучит трагичнее.

Затем он медленно развернул коляску в мою сторону. Улыбка мгновенно исчезла с его лица, уступив место холодной отстраненности. Я снова сжалась, чувствуя себя букашкой под микроскопом. В голове не укладывалось, что этот суровый, язвительный человек и тот вдохновенный творец, чьи лекции я слушала с открытым ртом, — одно и то же лицо.

— А теперь слушай внимательно, студентка. Я терпеть не могу две вещи: когда трогают мои чертежи и когда на меня смотрят так, словно я умирающий лебедь. Убери этот щенячий ужас из глаз. Я инвалид, а не покойник. Твоя жалость мне не нужна. Усекла?

Я сглотнула тугой ком в горле и быстро закивала.

— Д-да. Марк Александрович. Я поняла.

— Вот и славно. А теперь брысь обе с моей кухни. Вы шумите.

Рита закатила глаза, подхватила коробку с остатками пиццы и кивнула мне на дверь. Я слезла со стула так поспешно, что едва не запуталась в собственных ногах. Проходя мимо кресла Марка, я постаралась вжаться в противоположную стену коридора, лишь бы не нарушить его личное пространство. Мой кумир оказался невыносимым, жестким человеком, и находиться с ним в одной комнате было физически тяжело.

Глава 3

Стрелка настенных часов в гостевой спальне неумолимо приближалась к половине одиннадцатого вечера.

Я натянула черное поло с логотипом кофейни «Кофеин», в которой подрабатывала, и накинула сверху потертую джинсовку.

Ночная смена — это всегда тяжело, особенно после безумного дня с эвакуацией из общаги. Но платили за нее по двойному тарифу, а деньги мне сейчас были нужны как воздух.

Ритка к этому времени уже умчалась куда-то с очередным ухажером, оставив меня одну в этом огромном, пугающе тихом доме. Точнее, не одну. Где-то в левом крыле находился хозяин. И мысль об этом заставляла меня передвигаться на цыпочках.

Я тихонько прикрыла за собой дверь спальни и направилась к лестнице. В коридоре горел лишь тусклый ночной свет. Стеклянные ступени в полумраке казались почти невидимыми, и я, торопясь и на ходу проверяя, не забыла ли бейдж в рюкзаке, промахнулась мимо края.

Нога скользнула в пустоту.

Сердце ухнуло куда-то в желудок.

Я нелепо взмахнула руками, пытаясь ухватиться за перила, но пальцы лишь скользнули по гладкому стеклу.

— Твою же мать! — вырвалось у меня, когда я рухнула на ступеньки, больно ударившись коленом и проехавшись бедром вниз на целый пролет.