— Я знаю о ее диагнозе, — продолжаю я тем же ровным тоном, наблюдая за реакцией дочери. Никакого шока. Значит, я был прав — она в курсе. — Откуда у нее ВИЧ, знаешь?

— Да.

— И?

Марго вздергивает подбородок. В ее глазах вспыхивает глухое, упрямое сопротивление.

— Я тебе не скажу. Но если ты думаешь, что это из-за беспорядочных половых связей или что-то еще, сразу говорю — нет. Анька девственница.

Я смотрел прямо на нее. И в эту самую секунду ее маска дала трещину. Это было микроскопическое движение, которое не заметил бы посторонний, но я знал свою дочь с пеленок. Правый уголок ее губ нервно дрогнул, а взгляд сделался слишком жестким, слишком прямым. Она смотрела мне в глаза, не моргая, — классическая гиперкомпенсация.

Она врала.

Смирнова не была девственницей. Но Марго защищала ее с таким остервенением, словно от этого зависела жизнь. И если сложить эту ложь, агрессивную защиту дочери, мешковатую одежду и сам диагноз в одну цепочку… Вывод напрашивался такой грязный и страшный, что у меня непроизвольно сжались челюсти.

— В каком месте ты мне сейчас соврала?

Марго молчит. Ее грудь начинает вздыматься чуть быстрее. Она понимает, что прокололась, но не отступает.

— Маргарита? — давлю интонацией, требуя ответа.

— Я тебе не скажу больше ничего. Это не наше дело, и мы лезть туда не имеем права. Сам спроси: расскажет — хорошо, нет — отстань от нее.

Я подавляю вспышку раздражения.

— Ты же знаешь, что я терпеть не могу, когда от меня что-то скрывают. Тем более в моем собственном доме.

— Это никак не касается тебя, — ее голос становится жестче. — Остановись.

Шумно выдыхаю через нос и подаюсь вперед, опираясь локтями о подлокотники кресла. Меняем тактику.

— Деньги куда она девает? — спрашиваю в лоб. — Стипендия, две работы. Для девчонки, которая вообще не тратится на себя, это приличная сумма.

— Матери отправляет, — не раздумывая отвечает Марго. — Она у нее инвалид.

— Родных у нее больше нет?

Марго снова замолкает. Отводит взгляд к панорамному окну, за которым сгущаются сумерки. Я вижу, как в ней борется желание послать меня к черту и необходимость защитить ту, кого она почему-то считает своей семьей.

Наконец, она поворачивает голову обратно. В ее глазах блестят злые, отчаянные слезы, которых она никогда себе не позволяет.

— Я не доносчица. Ты сам меня так воспитывал.

Опирается ладонями о колени.

— Одно скажу. Она дружит со мной потому, что я не жалею ее. Я с ней, потому что она лучший человек в этом мире. После тебя.

Замираю, пораженный искренностью, прозвучавшей в этих словах. Марго никогда не бросалась такими признаниями.

— И все шутки, которые были про нее и тебя… — дочь сглатывает. — Это просто шутки. Потому что она никогда с тобой не будет. И ни с кем-либо другим. Вообще ни с кем.

Эти слова бьют точно в цель, подтверждая мою самую мрачную догадку. Пазл в голове складывается окончательно.

Марго встает с кресла. Она смотрит на меня сверху вниз, и сейчас передо мной не избалованная девчонка, а взрослый человек, готовый идти до конца ради своих.

— Поэтому, пап… прошу. Оставь ее в покое. Не лезь ей в душу со своими проверками и правилами. Потому что если уйдет она — уйду и я.

Она разворачивается и быстро выходит из кабинета, аккуратно, но плотно закрыв за собой дверь.

Глава 20

В этом гениальном стеклянном замке всегда стояла невыносимая, почти тропическая жара.

Сначала я думала, что это из-за огромных панорамных окон, которые даже осенью ловили каждый солнечный луч, превращая дом в теплицу. Но потом узнала настоящую причину.

Умная система климат-контроля была запрограммирована Марком лично.

Он был прикован к инвалидному креслу, его физическая активность сводилась к минимуму, а значит, он мерз гораздо быстрее обычного человека. Поэтому теплые полы всегда работали на полную мощность, а из скрытых решеток вентиляции непрерывно подавался нагретый воздух.

Для него это была зона комфорта. Для меня, сидящей в плотном флисовом худи с натянутыми до самых костяшек рукавами, — филиал преисподней.

Я смахнула выступившую на лбу испарину и попыталась снова сфокусироваться на мониторе.

Я сидела за приставным столом в его святая святых — кабинете. На стажировку Марк меня все-таки взял.

Мои бессонные ночи, красные от напряжения глаза и исписанные формулами черновики дали свой результат. Я пересчитала этот чертов стеклянный купол в Копенгагене, нашла ошибку в шаге металлических направляющих и смогла удешевить смету на одиннадцать процентов без потери несущей способности.

Никаких фанфар не было.