Я молчала, боясь спугнуть его откровенность. Он редко говорил о прошлом, и каждое слово было как драгоценность, которую он неохотно открывал.

— Простите, если разбередила, — сказала я наконец. — Не хотела.

Он покачал головой.

— Ничего, Александра Ивановна, — он помолчал, затем добавил: — Знаете, я часто думаю, что счастье мужчины — в надёжной женщине рядом. Как Вениамин с Груней. Он теперь светится, будто заново родился.

Я улыбнулась, вспомнив Груню — её румяные щёки, смех, как она хлопотала в Аптекарском огороде. Но слова Василия Степановича задели что-то внутри меня.

— А вы, Александра Ивановна? — прервал мои мысли Василий Степанович. — Что в ваших планах? После того, как найдёте брата?

Я вздохнула, глядя на дорогу.

— Не знаю, — призналась без лишних отступлений. — Сейчас все мои мысли о Николаше. Но если подумать… Если помечтать… Хотя бы немного… Хочу стать врачом. Настоящим. Не просто сестрой милосердия, а доктором, который лечит, исследует, спасает. Только вот… — я горько усмехнулась, — где ж мне учиться? В России женщинам в университеты путь заказан.

Василий Степанович посмотрел на меня внимательно.

— Не совсем так, — сказал он. — В Санкт-Петербурге открылись курсы для женщин. Недавно, года два назад. Бестужевские, слыхали? Там учат медицине, естественным наукам. Не университет, конечно, но для начала… — он помедлил, — для начала это уже перспективная возможность.

Я замерла, чувствуя, как сердце забилось быстрее.

Курсы? В Петербурге?..

Мысль о том, что я могла бы учиться, стать врачом, зажгла искру надежды, которую я боялась подпустить слишком близко.

— И вы думаете, я могла бы… — начала, но осеклась. — Нет, это слишком. Мне опять не позволят. Наверняка потребуется разрешение родителя… Да и денег у меня нет…

— Деньги — не главное, — отрезал Василий Степанович. — А что до вашего батюшки… — он нахмурился, — с ним можно договориться. Или обойти его волю. Вы же не из тех, кто сдаётся, Александра Ивановна.

Я посмотрела на него, и в его глазах было столько веры в меня, что я почувствовала, как силы возвращаются.

К вечеру первого дня равнины сменились предгорьями, и дорога стала круче. Повозка качалась на камнях, и я цеплялась за борта, чтобы не упасть. Рустам остановил лошадей у небольшого ручья, окружённого ивами, чьи ветви склонялись к воде, как длинные косы. Здесь решили заночевать.

Василий Степанович и Рустам поставили палатку — простую, из плотного полотна, с деревянными кольями. Я помогала, чем могла: разводила костёр, кипятила воду для чая. Ужин был скромным — лепёшки, сушёное мясо и чай, пахнущий мятой. Ночь в горах была холодной, звёзды сияли так ярко, что казалось, их можно снять с неба, как спелые плоды.

— Спать будем в палатке, — сказал Василий Степанович, когда мы допили чай. — Рустам останется у костра. А мы… — он посмотрел на меня, и в голосе его мелькнула неловкость, — мы вдвоём. Ради тепла. Исключительно.

Я кивнула, чувствуя, как щёки горят. Конечно, ночёвка в палатке — вынужденная мера, в этом я не сомневалась. Но мысль о том, что мы с Булыгиным будем находится настолько близко ночью, будоражила. Я доверяла ему, и всё же…

Внутри палатки было тесно: два тюфяка, устланных шерстяными одеялами, лежали почти вплотную. Я устроилась на своём, закутавшись в платок и шубейку, которую дала сестра Елизавета. Василий Степанович лёг рядом, повернувшись спиной, и я слышала его ровное дыхание.

Костёр снаружи потрескивал, Рустам что-то напевал на своём языке, и я, глядя в полог палатки, думала о том, как странно сложилась моя жизнь. Ещё год назад я была княжной в Рязани, а за миг до этого — несчётной женщиной-инвалидом, прикованной к креслу, а теперь — в горах Туркестана, рядом с мужчиной, о котором знаю не так уж много в виду его скрытности и сдержанности, но которому доверяю больше, чем многим.

— Василий Степанович, — шепнула я, не в силах молчать. — Вы спите?

— Нет, — отозвался он тихо. — А вы почему не спите?

— Думаю, — призналась я. — О Николаше. О том, что будет, если мы его найдём. Или… не найдём.

Он повернулся ко мне, и в темноте я видела только блеск его глаз.

— Найдём, — сказал он твёрдо. — А если нет… вы всё равно сделали всё, что могли. Это главное.

Я молчала, чувствуя, как его слова успокаивают. Он был прав. Я сделала всё, что могла. И даже больше.

— Спасибо, — прошептала я. — За то, что вы со мной. За всё.

Он не ответил, но я почувствовала, как его рука на миг коснулась моего плеча — тепло, едва уловимо. И этого было достаточно.

Наутро мы двинулись дальше. Дорога стала ещё круче, повозка то и дело застревала в колеях, и Василий Степанович с Рустамом толкали её, пока я вела лошадей под уздцы. Камни осыпались под ногами, солнце палило, и я чувствовала, как пот стекает по спине. Мы почти не говорили — сил хватало только на то, чтобы идти вперёд.