И вот она ввалилась. Не вошла, не проскользнула, а именно ввалилась, как раненый зверь в спасительное логово, таща за собой не просто сумку, а целый мешок, туго набитый домашними пирожками, от которых в воздухе мгновенно разлился густой, умопомрачительный дух печеного теста, капусты и картошки. Запах дома. Запах уюта. Но он совершенно не вязался с ее лицом. С тем самым выражением, которое я выучила наизусть за годы нашей дружбы, как учат смертельный приговор. Глаза бегали, как два пойманных в силки мотылька — влажные, отчаянные, с красными прожилками на белках. Пухлые губы искусаны в кровь, превращены в безобразную, вспухшую рану. А пальцы, тонкие и нервные пальцы некромантки, не просто теребили край форменной мантии, они рвали его, вытягивали нитки, скручивали ткань в жгуты, вымещая на ней всю ту бурю, что клокотала у нее в груди.

Она даже не поздоровалась. Какие к дьяволу приличия, когда рушится мир?

— Ну что⁈ — выпалила она с порога, и ее голос, обычно звонкий и беспечный, словно птичья трель, сейчас напоминал треснувший колокол. Он вибрировал, звенел и дрожал на одной, опасно высокой ноте, балансируя между безумной надеждой и липким, животным ужасом. В этом коротком вопросе было всё: мольба, страх, ожидание чуда и готовность немедленно рухнуть в бездну отчаяния. — Нашла⁈

Я очень медленно, с нарочитой плавностью захлопнула книгу. Звук получился глухой, как ком земли о крышку гроба. Я подняла на нее глаза. Мира застыла в дверном проеме, и вся ее поза кричала громче любых слов: она была провинившимся до мозга костей ребенком, которого сейчас высекут розгами, но который всё еще ждет помилования. В ее огромных, затравленных глазах плескался такой океан глупой, иррациональной, почти оскорбительной для реальности надежды, что у меня на секунду, всего на одну жалкую секунду, по-настоящему сжалось сердце. Оно скрутилось в болезненный, колючий комок прямо в груди, перекрыв дыхание. Кольнула совесть, напоминая о нашей дружбе, о всех тех передрягах, из которых мы вытаскивали друг друга за шкирку.

Но видение накатило мгновенно, смывая жалость ледяной волной. Перед внутренним взором вспыхнул чердак. Не темный и страшный, а залитый призрачным, колдовским лунным серебром. Я снова, как наяву, увидела изумрудные глаза Багиры — эти бездонные, разумные озера, в которых светилась вековая мудрость и дикая, первобытная нежность. Я увидела их — крошечных, полупрозрачных котят, этих призрачных комочков, жавшихся друг к другу в гнезде из старых, пропахших пылью мантий. Они были беспомощны, как одуванчики на ветру. И я снова услышала голос Лайама, его неожиданно твердый, низкий, лишенный всякой насмешки голос, разрезавший тишину чердака: «Я не собираюсь разлучать мать с новорожденными». И в эту секунду, сидя на кровати под прицелом умоляющего взгляда Миры, я приняла решение. Окончательное. Бесповоротное. Жестокое и спасительное одновременно.

— Нет, — сказала я. И мой собственный голос прозвучал так твердо и сухо, как треск ломаемой кости. Так, что я сама себе удивилась. В нем не было ни капли сомнения. Это был голос не подруги, а палача, зачитывающего приговор. — Не нашла. Я обыскала всю Академию, Мира. Слышишь? Всю. От подвалов до астрономической башни. Каждый закуток, каждую щель. Ее нигде нет.

Воздух в комнате будто выкачали. Мира сдулась. Это было видно невооруженным глазом: это не метафора, это физический процесс. Она словно проколотый воздушный шарик, из которого со свистом выходит жизнь. Плечи, которые она до этого держала, сгорбились и обмякли, превращая ее в старуху. Сумка с дурацкими пирожками, символом нормальной жизни, с глухим стуком соскользнула с онемевших пальцев на пол, рассыпав по половицам мучную пыль. Она сделала два нетвердых, ватных шага и рухнула на край своей кровати, как подкошенная. Пальцы обеих рук зарылись в волосы, сжали голову, словно пытаясь удержать рассыпающееся на куски сознание, и она начала раскачиваться, тихо, почти беззвучно подвывая.

Мне нужно было добить. Добить, чтобы у нее не осталось надежды на дальнейшие поиски. Чтобы эта история закончилась здесь и сейчас.

— Может, она вообще ушла за территорию, — добавила я, и мой ровный, спокойный, почти равнодушный голос разрезал ее тихие всхлипы, как скальпель целителя. Я говорила это, глядя ей прямо в затылок, не позволяя себе дрогнуть. — Кошки так делают. Даже магические. Особенно магические. Их тянет к свободе. Почуяла что-то в городе — запах магии, зов дикой нечисти, что угодно — и сбежала, повинуясь инстинкту. Или нашла себе убежище в лесу за стенами, какое-нибудь дупло в вековом дубе, где магия фонит сильнее. Ты же знаешь, нечисть не любит оставаться на одном месте. Они кочевники по своей природе. Это не домашняя киска.