Шаги приближались. Тяжелый, ритмичный грохот. Я слышала, как охранник поднимается по винтовой лестнице, как скрипит камень под его сапогами, как он что-то бурчит себе под нос. Луч магического фонаря, яркий, желтый, колючий, скользнул по полу в пролете, высветив облака потревоженной пыли. Я зажмурилась, молясь всем богам, древним и новым, чтобы тень от статуи была достаточно глубока. Лайам не двигался. Он стоял, пригвождая меня к стене, и его лицо было так невозможно, возмутительно близко, что я могла бы, если бы захотела, коснуться губами его щеки, почувствовать вкус его кожи, легкую колючесть, проступающую к ночи.

Не хотела. Ни капельки. Ни в коем случае. Просто такая мысль пришла в голову на фоне стресса.

Шаги замерли на нашей площадке. Я затаила дыхание, чувствуя, как легкие горят от недостатка кислорода. Луч фонаря резанул по коридору, прошелся по дубовым панелям, лизнул пьедестал статуи, не дойдя до нас буквально пары дюймов. Лайам чуть наклонил голову, и теперь его губы были в миллиметре от моего виска. Я чувствовала их тепло и легкое, щекотное касание. Его пальцы на моей талии чуть сжались, заставляя замереть окончательно.

— Если ты сейчас пискнешь, чихнешь или просто вздохнешь громче положенного, я за себя не ручаюсь. Я не гарантирую, что смогу сдержаться, — прошептал он едва слышно, одним движением губ.

— Ты мне угрожаешь? — прошептала я в ответ, и мой шепот был сухим, как песок.

— Предупреждаю, — поправил он, и я кожей ощутила, как растянулись его губы в улыбке. — Предупреждаю о том, что, если ты продолжишь на меня так смотреть, я забуду о всем, включая охрану, кошку и субординацию.

Я хотела ответить, что смотрю на него исключительно с ненавистью и желанием испепелить, но шаги вдруг начали удаляться. Охранник, видимо, поленившись осматривать заваленный хламом этаж, решил, что скрип половиц был игрой его воображения, и двинулся в другое крыло. Его фонарь качнулся в последний раз, и коридор снова погрузился в спасительную тьму.

Тишина накрыла нас плотным, ватным куполом, нарушаемая лишь стуком моего собственного сердца.

Я уперлась ладонями в его грудь и толкнула изо всех сил. На этот раз он отступил. Медленно, неохотно, словно отрываясь от магнита. Между нашими телами образовалось несколько дюймов пространства, наполненного холодным воздухом и вихрем невысказанных слов.

— Ты… — начала я, чувствуя, как горят щеки, и понимая, что в темноте это должно быть заметно, как сигнальный костер. — Ты… Это было…

— Эффективно? — подсказал он, поправляя воротник рубашки спокойным, даже будничным жестом. — Мы остались незамеченными. Цель достигнута. Ты в безопасности, я в безопасности, наши репутации спасены. Не за что.

— Ты меня зажал в углу! Посреди ночи! В пустом коридоре! — мой голос сорвался на возмущенный, сдавленный визг.

— А ты предпочла бы, чтобы нас поймали, заковали в антимагические кандалы и с позором вышвырнули из Академии? — он элегантно приподнял бровь. — Или, может… — он наклонился чуть ближе, и его голос упал до конспиративного, интимного полушепота, — дело в том, что тебе понравилось, но ты боишься в этом признаться даже себе?

Я задохнулась от возмущения. Легкие обожгло, как будто я вдохнула пламя.

— Ничего мне не понравилось! — выпалила я, и голос предательски дал петуха. — Ты самоуверенный, наглый, возмутительный…

— Тише, — он неожиданно поднял руку и кивнул куда-то вверх. — Кошка.

Мой гневный спич рассыпался на полуслове. Действительно, сверху, с чердака, доносился звук. Тихий, но отчетливый: цок-цок-цок . Звук когтей, скребущих по дереву, которое уже успело рассохнуться за столетия. Словно кто-то настойчиво пытался открыть дверь изнутри.

— Она там, — сказала я, мгновенно забывая о своем негодовании. Охота вернулась в кровь. — На чердаке. И она все еще пытается открыть дверь. Она сама загнала себя в ловушку.

— Похоже на то, — Лайам подошел к двери, ведущей на чердак, и окинул ее скептическим взглядом. — Ну что, полезли? Насладимся местными красотами? Я слышал, там обитают призраки проваленных экзаменов и пыльные клещи размером с кулак.

Чердак встретил нас запахом. Это была сложная, многослойная симфония: базовая нота — это пыль, старая, сухая, вездесущая пыль столетий, от которой мгновенно запершило в носу. Средние ноты — запах старых книг и пергаментов, плесени, которой пропитались забытые карты звездного неба, и мышиного помета. И верхняя, самая тонкая нота — сладковатый аромат тлеющей магии, витающий в воздухе, как дым от потушенной свечи. Вокруг громоздились монументальные груды сломанной мебели, покореженные астрономические приборы, чьи линзы были разбиты, а медные ободья позеленели от времени. Сундуки с ржавыми замками, скелеты учебных скелетов, сброшенные за ненадобностью, мантии, проеденные молью до состояния кружева. Лунный свет, пробиваясь сквозь единственное круглое окошко под самым коньком крыши, падал на пол наклонным серебряным столбом, и в этом столбе, словно живые, плясали и кружились миллионы пылинок.

— Здесь как в склепе, — прошептала я, пробираясь между ящиками с надписью «Утилизировать. Опасно». Мой голос прозвучал глухо, зажатый старой мебелью.

— А ты часто бывала в склепах? — поинтересовался Лайам, и в его голосе я снова услышала усмешку. Он стряхнул пыль с плеча, как со скучного светского мероприятия.