Я закатила глаза с такой силой, что, казалось, зрачки сделали полный оборот вокруг своей оси. Он не мог этого видеть. Но он, мерзавец, почувствовал. Потому что за его словами последовала короткая, вибрирующая пауза, а затем — тихий, довольный смех, от которого у меня предательски сжалось в животе. Этот смех, глубокий и обволакивающий, проник под ребра и заставил сердце сбиться с ритма.

Четвертый этаж встретил нас еще большей тьмой. Здесь магические светильники не просто горели через один — они едва тлели, испуская болезненное, синюшное свечение, которого хватало лишь на то, чтобы выхватывать из мрака причудливые, угрожающие тени. Двери аудиторий с зияющими провалами замочных скважин казались порталами в бездну. За высокими стрельчатыми окнами с бешеной силой завывал ноябрьский ветер; он швырял в мутные стекла охапки ледяного дождя и бился в свинцовые переплеты, словно пытался прорваться внутрь, к теплу. Где-то вдалеке, со стороны Запретного леса, ухнула сова — низко, тоскливо, будто оплакивая ушедший день. Я инстинктивно поежилась, кутаясь в легкий плащ, который совершенно не был рассчитан на ночные вылазки и ледяные сквозняки гуляющие по старым коридорам.

— Боишься темноты? — его голос раздался прямо над моим ухом.

Я вздрогнула. Он подобрался бесшумно, как та самая кошка, которую мы искали.

— Нет, — отрезала я, не оборачиваясь.

— Холодно? Могу согреть. У меня очень теплые руки.

— Обойдусь.

— Как скажешь.

Он отступил, и я сделала глубокий вдох, чувствуя, как отпускает стальная хватка паники. Но не успела я сделать и пары шагов, как его ладонь — горячая, широкая, с длинными, сильными пальцами — сжалась на моем плече. Я дернулась, как от удара током, готовая заехать локтем в наглую физиономию, но он прижал указательный палец к моим губам, и я застыла, парализованная этим простым, возмутительным, интимным жестом. Его палец был сухим и чуть шершавым, от него пахло сандалом и каким-то сложным, терпким зельем. Не дав мне опомниться, он кивнул в конец коридора, к массивной дубовой двери, ведущей на чердак.

— Смотри, — прошептал он, убирая палец, но не убирая руки с моего плеча.

Я перевела дыхание и заставила себя сосредоточиться. В дальнем конце, где лунный свет, пробиваясь сквозь грязное слуховое окно, рисовал на полу призрачные квадраты, что-то дрогнуло. Это было даже не движение. Это было искажение реальности. Словно кто-то натянул на пространство кусок тончайшего, невидимого шелка, и теперь этот шелк пошел рябью. Колеблющееся, полупрозрачное пятно, похожее на марево над раскаленным асфальтом в летний зной, метнулось к двери и замерло, пытаясь просочиться в узкую щель между косяком и старым, рассохшимся деревом.

— Вот ты где, — выдохнула я, чувствуя, как сердце заходится в охотничьем азарте. — Багира. Попалась.

Мы двинулись вперед единым, слаженным механизмом. Я сбросила его руку, но теперь мы шли бок о бок. Половицы под ногами предательски скрипели, и каждый этот скрип, каждый стон древнего дерева отдавался в моих висках набатом, предупреждая добычу об опасности. Кошка то появлялась, то исчезала, мерцая в лунном свете, как пламя свечи на сквозняке. Ее серебряный ошейник, единственная деталь, которая не становилась прозрачной, поблескивал в темноте, выдавая ее местоположение. И в эти моменты затишья, прежде чем она снова ныряла в невидимость, я видела ее изумрудные глаза — две яркие, светящиеся точки, полные дикого, первобытного ума.

Лайам наклонился к моему уху, и я ощутила, как его дыхание шевелит пряди волос.

— Давай я попробую ее подманить, — прошептал он. — У меня есть один козырь в рукаве.

— Какой? — прошептала я в ответ. — Свое раздутое обаяние?

— А ты считаешь меня обаятельным? — он повернул голову и посмотрел на меня в упор. Даже в этом полумраке я разглядела, как в его серых, грозовых глазах заплясали чертики. Он смотрел с такой искренней, мальчишеской радостью, будто я только что объявила его победителем Турнира Стихий.

— Я считаю тебя невыносимым, — парировала я, скрещивая руки на груди, хотя поза для ловли невидимой кошки была абсолютно неподходящей. — Но кошке, возможно, понравится. Вы с ней родственные души. У вас, на удивление, много общего.

— Например? — протянул он, явно забавляясь.

— Вы оба наглые, эгоистичные, считаете, что весь мир крутится вокруг вас, и делаете только то, что хотите. И оба царапаетесь, когда пытаешься вас поймать.

— Ты забыла добавить «красивые», — подсказал он, и его улыбка стала ослепительно-наглой, обнажив ряд безупречных зубов. И прежде чем я успела открыть рот и выдать какую-нибудь убийственную колкость, которая сформировалась на языке, он шагнул вперед, вытянув раскрытую ладонь.