— Затем, что ты меня достал! — выкрикнул он, брызгая слюной. — Достал, понял, идеальный ты выродок⁈ Лайам ap’Шайн — лучше всех! Лучший боевой маг курса, гений, наследник, сын лорда! У тебя все есть с рождения — сила, деньги, внешность! Тебе все достается легко, стоит только пальцем пошевелить! Любая девка в Академии твоя! Победы? Да ты дышишь на полигоне — и тебе засчитывают баллы! Преподаватели смотрят на тебя, как на божество! А тут еще и эта… эта целительница! Ты смотрел на нее так… так, будто она единорог, насравший радугой! Будто кроме нее в мире никого нет! А ты подумал о других⁈ О тех, кому не все достается по праву рождения⁈

Лайам слушал. Его хватка не ослабла, но взгляд, горящий пламенем, на мгновение стал холодным, аналитическим. Он пропускал этот поток грязной зависти через себя и вдруг понял. Вся эта тирада — лишь дымовая завеса. Он вспомнил, как Кевин вечно ошивался рядом с трибунами, когда тренировались группы поддержки. Вспомнил его плотоядные взгляды, которые он бросал на одну конкретную фигуру.

— Ты о Лейле, — сказал Лайам. Это не был вопрос. Это была констатация факта, спокойная и оттого еще более уничтожающая.

— Да! — Кевин почти плевался словами. Глаза его налились кровью. — О Лейле! Она совершенство! Она богиня! А она, идиотка, сохнет по тебе уже два года! Два гребаных года, Шайн! Она вышила твои инициалы на своей ленте! Она плачет в подушку из-за тебя! А ты даже не смотришь в ее сторону! Променял ТАКУЮ девушку на эту… эту…

Воздух в комнате загустел. Лайам перестал дышать. Мышцы на его скулах вздулись желваками.

— Договаривай, — процедил он ледяным тоном, в котором звенел смертный приговор. Каждое слово падало в тишину, как капли расплавленного олова. — На эту — кого?

Кевин дернулся, захлебнувшись воздухом. До его затуманенного ревностью и ненавистью мозга наконец дошло, что он только что пересек черту. Ту самую, за которой прощения не будет. Он увидел свое отражение в расширенных зрачках Лайама — жалкое, бледное, перепуганное. Он сжался, пытаясь вжаться спиной в стену, слиться с камнем.

— Если она тебе так нравится, — сказал Лайам, и голос его обрел ту самую спокойную, светскую интонацию, от которой кровь стыла в жилах сильнее, чем от крика, — то забирай. Забирай эту Лейлу. Можешь прямо сейчас идти утешать ее. Можешь жениться на ней, расплодить десяток таких же фарфоровых детей. Куклами я никогда не интересовался. Они красивые, спору нет. У них правильные черты, идеальные локоны и голоса, настроенные на нужную тональность. Но внутри — опилки. Мне нужна женщина. Настоящая. Живая. Та, от которой искры летят. Та, которая не боится мне в лицо сказать, что я идиот и самодур. Понимаешь? Та, которая спасает жизни, пока мы, боевые маги, их калечим. Та, что стоит на полигоне под градом моих заклинаний, когда я промахиваюсь, и даже не вздрагивает, потому что верит в мою защиту. А Лейла — статуэтка из дорогой лавки. Красивая оболочка.

Он сделал паузу, наклоняясь ближе. Нос к носу. Лайам смотрел прямо в душу и видел там лишь серую, чавкающую грязь.

— Но ты тоже не получишь Лейлу, — добавил он почти шепотом. — Даже если она упадет в твои объятия от горя. Ты вообще никому не интересен. Дело не в титулах и не в деньгах. Ты — завистливая, мелочная душонка. Ты — червь, который жрет чужое счастье, потому что не способен слепить свое. Ты не умеешь созидать. Ты умеешь только пакостить. Ты разрушил то, что я строил с такой осторожностью. Растоптал.

Он резко разжал пальцы. Не оттолкнул — именно отпустил, брезгливо, словно выкинул мусор.

Тело парня мешком рухнуло вниз, сползло по стене. Он скорчился на полу, хватая ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег. По его подбородку стекала струйка слюны, смешанная с кровью из прокушенной губы.

Лайам посмотрел на него сверху вниз. В его взгляде не было ни капли сочувствия. Только бескрайнее, космическое презрение, смешанное с усталостью.

— Слушай меня внимательно, — произнес он, поправляя манжеты. Голос его снова стал ровным, официальным. — Ты сейчас встанешь и уберешься отсюда. Если ты приблизишься к Эйре ближе чем на сто метров, если ты посмотришь на нее косо, если ты, упаси боги, скажешь хоть слово о ней или попытаешься ей навредить еще раз… — Лайам сделал шаг назад, и пламя в камине за его спиной взметнулось вверх, отражаясь в его зрачках. — Я тебя уничтожу. Это не метафора. Я использую все ресурсы моего Дома, все свои магические способности, все связи. Я сотру тебя в порошок. И мне будет плевать на исключение, на трибунал и на твою жалкую жизнь. Ты понял меня?

Парень судорожно закивал головой, не в силах вымолвить ни слова. От него пахло страхом — резко, кисло, по́том и мочой.

Лайам развернулся и вышел. Мундир трещал на плечах от напряжения мышц. Спина была прямой, как клинок. За его спиной в гостиной сгустилась тишина, нарушаемая лишь жалкими всхлипами Кевина.

Башню боевого факультета продувало всеми ветрами. Это было самое высокое строение в Академии, мрачное и величественное, с узкими окнами-бойницами и вечно гудящими от потоков воздуха коридорами.