От этого запаха, от этого вкуса, от этого воспоминания меня накрыло с новой силой. Кружка задрожала в руках, чай расплескался, обжигая пальцы, и я снова всхлипнула — громко, судорожно, как будто кто-то выбил из моих легких весь воздух. Мира аккуратно забрала у меня кружку, поставила на тумбочку и села рядом, взяв мои ледяные руки в свои теплые ладони.

— Он… — начала я, и голос сорвался, превратившись в какой-то сиплый, чужой шепот. — Мира, он… это все был спор. Пари. С моим братом. Он заключил пари на меня. На мои чувства. На мое сердце. Как будто я была… как будто я была призом. Развлечением. Способом выиграть какое-то дурацкое желание. Все, что было между нами — каждое слово, каждый взгляд, каждый поцелуй, — все это было ложью. Игрой. Спектаклем.

Мира замерла. Абсолютно. Даже дышать перестала. Ее лицо, обычно такое веселое, такое задорное, такое открытое, изменилось в одно мгновение. Черты заострились, глаза сузились, и в них зажегся тот самый опасный, ледяной огонек, который я видела у нее только однажды — когда один из старшекурсников-некромантов, некто Сайлас Блэквуд, посмеялся над ее дипломным проектом, над делом всей ее жизни. Тогда Мира ничего ему не сказала — ни слова. Просто посмотрела вот так же, и Сайлас, здоровенный детина под два метра ростом, побледнел, извинился и чуть ли не бегом покинул аудиторию. С тех пор он обходил ее стороной. И вот теперь этот взгляд был обращен на отсутствующего Лайама ap’Шайна. И, клянусь всеми богами, я бы не хотела оказаться на его месте.

— Вот значит как, — сказала Мира, и в ее голосе не было ни капли удивления. Только холодная, спокойная, абсолютно контролируемая ярость. — Знаешь, я всегда это подозревала. С самого первого дня, когда он пришел к тебе на дополнительное занятие и смотрел на тебя, как удав на кролика. Я ничего не говорила, потому что думала — может, я ошибаюсь. Может, я слишком подозрительная. Может, он изменился. Может, ты смогла достучаться до его каменного сердца. Но нет. Гнилой человек остается гнилым. Мудак мудаком и подыхнет.

— Мира… — прошептала я, не зная, что сказать. Ее слова, такие жесткие, такие беспощадные, странным образом успокаивали. Потому что это была правда. Неприкрытая, грубая, нелакированная правда, которую мне нужно было услышать.

— Нет, ты послушай. — Она взяла меня за плечи, крепко, почти до боли, и заставила посмотреть ей в глаза. Ее взгляд был прожигающим, требовательным, не допускающим возражений. — Ты — Эйра Тайл. И ты — лучшее, что есть в этой проклятой Академии. Лучшая студентка целительского факультета за последние десять лет. Девушка, которая может вылечить что угодно — любую рану, любую болезнь, любое проклятие, — кроме собственного сердца, потому что оно слишком большое, слишком доброе, слишком доверчивое для этого жестокого мира. Ты знаешь, сколько жизней ты спасла за последний год? Знаешь, сколько людей тебе обязаны? Ты — свет, Эйра. Ты — настоящий, живой свет. И этот напыщенный павлин с боевого факультета, этот наследничек древнего рода, это ходячее недоразумение тебя не достоин. Слышишь? Не. Достоин. Он не достоин даже стоять рядом с тобой. Не достоин дышать с тобой одним воздухом. Ты заслуживаешь человека, который будет любить тебя по-настоящему — не ради спора, не ради желания, не ради победы, не ради того, чтобы что-то кому-то доказать. А просто потому, что ты — это ты. Потому что, когда ты входишь в комнату, в ней становится светлее. Поняла?

Я смотрела на нее во все глаза, и слезы снова текли по щекам, но это были уже другие слезы. Не горькие, не отчаянные, не такие, от которых хочется умереть. Это были слезы благодарности. Благодарности за то, что она была рядом. За то, что она всегда, всегда говорила мне правду, даже когда это было больно. За то, что она была моей лучшей подругой, моей сестрой не по крови, но по духу. За то, что она видела во мне то, чего я сама в себе не видела.

— Спасибо, — прошептала я, шмыгая носом. — Спасибо тебе, Мира. Я… я не знаю, что бы я без тебя делала.

— Умирала бы от скуки, — фыркнула она, и в ее глазах на мгновение мелькнула прежняя искорка веселья. — А теперь — слушай сюда. Мы справимся с этим. Вместе. Как всегда. Как справлялись со всем. Помнишь первый курс, когда мы обе чуть не вылетели из-за профессора Грейвза и его дурацких экзаменов? Помнишь, как мы сидели ночами, зубрили анатомию и пили тот мерзкий энергетический отвар, от которого потом чесались руки? Мы справились тогда — справимся и сейчас. Завтра будет новый день. И мы начнем его с того, что ты забудешь этого… этого человека. И будешь жить дальше. Назло ему. Назло твоему брату. Назло всем, кто думает, что сердце — это игрушка. Договорились?