Я обхватила плечи руками и разрыдалась. Громко, навзрыд, не сдерживаясь, не заботясь о том, как выгляжу и кто может меня услышать. Слезы текли ручьями, горячие и соленые, они обжигали обветренные щеки, капали на шелк платья, оставляя темные пятна. Я рыдала так, как не рыдала с самого детства — с того дня, когда нам сообщили о смерти родителей. Тогда меня держал за руку Райан, и я думала, что нет ничего страшнее этой потери. Теперь я теряла не человека — я теряла веру. Веру в людей. Веру в любовь. Веру в то, что я могу быть кому-то нужна просто так, а не как разменная монета в чужой игре. И эта потеря была, пожалуй, страшнее.
Сколько я так просидела — час? Два? Три? Время потеряло всякий смысл. Оно текло мимо, как вода в неработающем фонтане, как звезды на небе, как мои слезы — непрерывно, неумолимо, безразлично. Я то затихала, то начинала рыдать с новой силой, когда очередное воспоминание накатывало особенно остро. Вспомнила, как он впервые взял меня за руку — случайно, как мне тогда показалось, в библиотеке, когда мы вместе тянулись за одной книгой. Наши пальцы соприкоснулись, и он не отдернул руку, а наоборот — задержал, чуть сжал и посмотрел на меня так, будто это прикосновение значило для него не меньше, чем для меня. Ложь! Все было подстроено! Он знал, что я пойду в библиотеку — выяснил мое расписание, вычислил мои привычки, — и устроил эту «случайную» встречу. А книга, этот дурацкий «Трактат о редких ядах», который, как он сказал, нужен был ему для курсовой? Да он, наверное, даже не открыл ее!
В какой-то момент слезы кончились. Просто иссякли, как иссякает вода в колодце во время засухи. Осталась только пустота — глухая, звенящая, всепоглощающая — и тупая, ноющая боль где-то глубоко под ребрами, там, где, как говорят, живет душа. Я поднялась на онемевших, непослушных ногах, вытерла лицо тыльной стороной ладони, размазав по щекам остатки туши и слез, и побрела в сторону Академии. Ноги сами несли меня по знакомому маршруту — через Рыночную площадь, мимо закрытых лавок с опущенными ставнями, мимо старой часовни Святой Агаты, в витражах которой дрожал огонек вечной лампады, мимо парка с его черными, ощетинившимися голыми ветвями. Я шла, не глядя по сторонам, не думая о направлении. Тело знало дорогу лучше, чем разум.
В общежитии было тихо — та особенная, сонная тишина, какая бывает только в предрассветные часы, когда даже самые заядлые полуночники уже угомонились. Осенний бал закончился — для кого-то он стал прекрасным воспоминанием, для кого-то — началом романа, для кого-то — просто веселым приключением. Для меня он стал концом. Ступени лестницы скрипели под ногами, и каждый скрип отдавался в голове оглушительным эхом. Я поднялась на третий этаж, прошла по коридору, устланному вытертым ковром, и замерла перед дверью в нашу с Мирой комнату. С той стороны слышалось тихое мурлыканье — Багира, должно быть, уже устроилась на ночь. Я повернула ручку и вошла.
Мира не спала. Она сидела на кровати, в своей любимой позе — скрестив ноги и облокотившись на подушку, — в простой ночной рубашке, с книгой в руках. Архимед, ее фамильяр-филин, спал на своем обычном месте — на специальной жердочке у окна, нахохлившись и спрятав клюв под крыло. А Багира — моя маленькая, черная, пушистая предательница, которая поверила Лайawy даже больше, чем я, — свернулась клубком в ногах у Миры и тихо, размеренно мурлыкала.
Мира подняла голову, услышав, как открылась дверь, — и книга выпала у нее из рук. С глухим стуком упала на пол, страницы смялись, но Мира даже не посмотрела на нее. Она смотрела на меня. На мое лицо, которое, видимо, выглядело так ужасно, что моя лучшая подруга, обычно такая спокойная и уравновешенная, побледнела как полотно.
— Эйра? — Ее голос прозвучал тревожно, почти испуганно. — Что случилось? Ты белая как… как мел. Ты… ты плакала? Что он сделал? Это ap’Шайн, да? Я так и знала. Я чувствовала. Убью гада.
Я открыла рот, чтобы ответить, чтобы выплеснуть из себя всю эту боль, все эти слова, которые душили меня изнутри, — и не смогла. Из горла вырвался какой-то сдавленный, жалкий, полузадушенный звук — ни то всхлип, ни то стон, ни то скулеж раненого животного. И Мира — моя Мира, которая никогда не лезла в душу, если ее не просили, которая всегда уважала мои личные границы, которая могла часами сидеть рядом и молчать, просто чтобы я не чувствовала себя одинокой, — эта самая Мира вскочила с кровати, в два шага пересекла комнату и заключила меня в объятия. Крепкие. Теплые. Настоящие. Не наигранные. Не фальшивые. Не для галочки.
— Ну-ну, — прошептала она, гладя меня по спине медленными, успокаивающими движениями. — Тихо, тихо. Все будет хорошо. Я здесь. Я с тобой. Никто тебя не обидит, пока я рядом. Слышишь? Никто.
Она усадила меня на мою кровать — ту самую, над которой висел наш общий талисман, засушенный цветок горного эдельвейса, — укрыла пледом, тем самым старым, клетчатым, который вязала еще ее бабушка, и сунула в руки кружку с горячим чаем. Я машинально вдохнула аромат — имбирь. Это был имбирный чай. Тот самый, который я так полюбила после того утра. Тот самый, который пах им. Паре Лайамом. Пах тем моментом, когда я еще ничего не знала и была счастлива.