Я пыталась улыбнуться ее шутке, но лицевые мышцы, кажется, разучились выполнять эту команду. Получался лишь бледный, измученный оскал. Я послушно подносила ложку ко рту, жевала, глотала, не чувствуя вкуса. Еда была просто топливом. Топливом для того, чтобы продолжать зубрить.

Ночами, когда тьма сгущалась до предела, а защитные барьеры рассудка истончались, приходило самое страшное — воспоминания. Не о самом предательстве, нет. О том, что было до. О поцелуях в библиотеке, пахнущих дождем и запретной магией. О тихом смехе над глупой шуткой. О том, как его большая, теплая ладонь накрывала мою, и мир в тот момент казался цельным, правильным, живым. И тогда я начинала плакать. Беззвучно, уткнувшись лицом в подушку, чтобы не разбудить Миру. Но она всегда просыпалась. Чувствовала. Ее тонкая рука ложилась на мои волосы, раз за разом проводя по ним, распутывая невидимые узлы боли. Ее шепот, монотонный и убаюкивающий, звучал как мантра: «Всё пройдёт, Эйра. Всё проходит. Пройдёт и это. Ты станешь только сильнее. Ты справишься». И я верила ей. В этот момент, в темноте, под защитой ее сострадания, я почти верила. Но приходило утро, и вместе с ним — тяжесть реальности, и вера рассыпалась в прах.

Потому что были двое, кто не давал мне забыть ни на секунду. Двое, кто превратили мою жизнь в осаду. Они преследовали меня с упорством хищников, взявших след, и это внимание, которого я когда-то так жаждала, теперь жгло меня, как клеймо.

Первым на охоту вышел Райан. Мой брат. Моя кровь. Человек, с которым я делила детство, секреты и шрамы нашей безумной семейки. Человек, который продал меня за желание.

Вторник начался с предчувствия беды. Я вышла из дверей общежития, вдыхая холодный, колючий воздух ранней осени, пахнущий прелой листвой и приближающейся зимой. И сразу увидела его. Он стоял у самого крыльца, как сломанная марионетка, которую забыли убрать со сцены. Руки он засунул в карманы форменных брюк, но я видела, как ткань на бедрах ходит ходуном — он нервно сжимал и разжимал кулаки. Под глазами, такими же карими, как у меня, залегли глубокие, почти фиолетовые тени. Волосы, обычно уложенные в небрежном, но продуманном беспорядке, сейчас выглядели так, словно он пытался вырвать их от отчаяния. А губы — он кусал нижнюю губу, мелко, часто, с каким-то животным отчаянием. Я ненавидела эту его детскую привычку. Ненавидела, потому что сейчас она заставляла меня чувствовать не только гнев, но и предательский, ненужный укол жалости.

Он заметил движение и дернулся, как от удара током.

— Эйра. — Его голос был хриплым, сорванным, словно он всю ночь кричал или, возможно, плакал. Эта мысль не принесла мне удовлетворения, только новую волну горечи. — Слава богам. Нам нужно поговорить. Просто… пожалуйста.

Он сделал шаг навстречу, перегораживая мне путь. Я смотрела сквозь него. Сквозь его боль, его тени, его дрожащие губы. Я смотрела на каменную горгулью над входом в академический корпус и думала о том, что камень — самый честный материал. Он не умеет лгать.

Я просто прошла мимо, обдав его запахом кофе и отчаяния.

— Эйра! Нет, стой! — Его рука метнулась вперед и сжалась на моем локте, чуть выше сгиба. Хватка была жесткой, почти до боли. Он не пытался сделать мне больно, он пытался удержать меня от падения в пропасть, но я-то знала — я уже на дне, и это он столкнул меня. — Послушай меня! Ты должна узнать правду! Всю правду, Эйра! Не ту вывернутую, грязную версию, которую ты услышала! Ты должна услышать меня!

Я остановилась. Не потому, что захотела. А потому, что мышцы ног вдруг отказались подчиняться. Хватка на локте была единственным якорем в этом море ярости. Я медленно, словно преодолевая сопротивление воды, повернула голову и посмотрела на его руку, сжимающую мой жакет, потом подняла взгляд на его лицо. Мой голос, когда я заговорила, был ужасен. Он был лишен всего: эмоций, интонаций, жизни. Это был голос голема, механической куклы, и это испугало Райана так, как не испугал бы самый громкий крик. Его рука дрогнула.

— Правду? — переспросила я, и слово это упало в тишину утра, как мертвое насекомое. — Ты хочешь рассказать мне правду? Давай начнем с простого. Ты заключил пари, предметом которого была я? Ты поставил на кон мои чувства, моё сердце, мою репутацию, как фишку в вашей грязной игре? Ты — мой брат, моя кровь — предложил своему другу завоевать меня на спор? Это правда?

Каждое слово было как удар хлыста. Я видела, как он сжимается, как его лицо становится пепельно-серым. Он открыл рот, в горле у него что-то булькнуло.

— Да, — выдохнул он, и в этом слове было столько стыда, что им можно было бы заполнить океан. — Но…