Остаток вечера прошел для меня как в густом, вязком, разноцветном тумане. Я улыбалась, когда нужно было улыбаться, кивала, когда требовалась моя реакция, поддерживала светские беседы, отвечая односложно и невпопад, но все мои мысли, все мое сознание, все мое существо было далеко — в холодном осеннем саду, под голыми ветвями старой яблони, где Лайам ap’Шайн поцеловал меня так, что мой личный, внутренний мир перевернулся с ног на голову и встал на новое, правильное место. Корнелиус что-то самозабвенно вещал о своих связях в министерстве, леди Монтгомери задавала какие-то вопросы о моих успехах в Академии, моя мать бросала на меня многозначительные, полные немого вопроса и подозрения, взгляды, но я ничего не слышала и не воспринимала.

Я видела только его. Лайама. Он сидел напротив, в глубоком кожаном кресле у самого камина, небрежно закинув ногу на ногу, и смотрел на меня поверх края своей чайной чашки с той самой улыбкой, которая теперь, как я знала, принадлежала только мне. Только мне одной. И от этой мысли по моему телу разливалось тепло, с которым не мог сравниться ни один камин в мире.

Когда старинные напольные часы в холле глухо пробили полночь и гости наконец начали расходиться, я выдохнула с таким облегчением, будто с моих плеч сняли бетонную плиту. Монтгомери уехали первыми — слава всем богам, вместе взятым, — и Корнелиус на прощание склонился к моей руке в нарочито галантном поклоне и поцеловал ее — влажно, слюняво, отвратительно, оставив на коже мокрое пятно, которое я тут же захотела стереть. Он сказал, что «надеется на скорую, очень скорую встречу и продолжение столь приятного знакомства». Я ответила что-то вежливое, нейтральное, неразборчивое и забыла об этом через долю секунды.

Ap’Шайны, к моему тайному восторгу, задержались чуть дольше. Сесиль, младшая сестра Лайама, с которой мы успели подружиться за время их визита, обняла меня на прощание — крепко, по-дружески, — и, приблизив губы к моему уху, шепнула так, чтобы никто не слышал: «Он хороший мальчик, Тайл. Самый лучший. Не отпускай его. Никогда не отпускай, что бы ни случилось».

Я покраснела до корней волос и не нашлась, что ответить, лишь нервно сглотнула. Леди ap’Шайн — величественная, элегантная, с пронзительным взглядом, — улыбнулась мне, и на этот раз ее улыбка была теплой, почти материнской. Она сказала, что будет искренне рада видеть меня в их доме снова. Лорд ap’Шайн — суровый, молчаливый мужчина, которого, казалось, ничем нельзя было пронять, — просто кивнул мне на прощание, но в его глазах, в глубине его стального взгляда, я увидела то, чего не ожидала: уважение. Настоящее, неподдельное уважение.

Лайам ушел последним. Он пожал руку моему отцу — крепко, по-мужски. С галантным полупоклоном поцеловал руку моей матери — та просто расцвела на глазах, готовая лопнуть от гордости и счастья. И на одну, всего на одну долгую, бесконечную секунду, задержал мою ладонь в своей. Его пальцы сжали мои — быстро, почти незаметно для посторонних глаз, но для меня это пожатие было громче любого крика.

— До завтра, Тайл, — сказал он тихо, одними губами.

— До завтра, ap’Шайн, — ответила я так же тихо.

Он ушел, растворился в ночной темноте, а я еще долго стояла в холле, обхватив себя руками за плечи, глядя на массивную, закрытую дубовую дверь, и чувствовала, как глубоко внутри, где-то под ребрами, разливается тепло. Тепло, которое не имело ничего общего с жаром камина, с горячим чаем или с шерстяным пледом. Это было тепло другого порядка. Тепло, у которого было имя. И это имя было — Лайам.

В общежитие Академии я вернулась далеко за полночь, пробираясь по темным коридорам как вор. Мира уже спала без задних ног, свернувшись калачиком и обняв подушку обеими руками, а ее фамильяр, огромный мохнатый кот Архимед, сидел на спинке ее кровати и смотрел на меня своими огромными, светящимися в темноте желтыми глазищами с выражением полного, абсолютного осуждения. Моя собственная Багира, полупрозрачная кошка-призрак, свернулась клубком в моих ногах, и ее эфемерная, призрачная шерсть мягко мерцала в лунном свете, льющемся из окна. Я тихо разделась, стараясь не шуметь, легла в свою холодную кровать и уставилась в белый потолок невидящим взглядом.

Сон не шел. Я все еще чувствовала его губы на своих, все еще ощущала фантомное давление его рук на своей талии, все еще слышала, как бьется его сердце — сильно, часто, в унисон с моим. Я все еще слышала его голос, который звучал в моей голове на повторе: «Потому что я здесь. И я никуда не уйду».

— Идиот, — прошептала я в темноту, в тишину, в пустоту.