— Ты сказала, что у тебя нет парня, — прошептал он, и его голос был низким, бархатистым, обволакивающим, полным того самого опасного, дурманящего обещания, от которого у меня всегда, без исключений, подгибались колени.

— Это правда, — ответила я, чувствуя, как пересыхает в горле, как язык становится шершавым, как наждачная бумага, и отказывается мне подчиняться. — У меня нет парня.

— Это неправда. — Он наклонился еще ближе — не знаю, как это вообще было возможно, потому что казалось, что ближе уже некуда, — и его губы почти касались моих, и я ощущала их тепло, их близость, как физическую силу. — Это самая большая ложь, которую я когда-либо слышал. Потому что я здесь. Я стою перед тобой. И я никуда не уйду. Ни сегодня. Ни завтра. Никогда.

А потом он поцеловал меня.

Это был не тот поцелуй, что на дороге после практики — быстрый, почти случайный, смазанный, замаскированный под благодарность за спасение, поцелуй, о котором можно было делать вид, что его не было. Это был настоящий поцелуй. Первый настоящий поцелуй в моей жизни. Медленный. Глубокий. Ошеломляющий. Его горячие, чуть шершавые губы накрыли мои, и мир вокруг перестал существовать в одно мгновение — просто схлопнулся, исчез, аннигилировал.

Не было ни сада, ни этого мертвого дерева, впивающегося корой мне в спину, ни особняка с его душными гостиными и фальшивыми улыбками, ни голосов, доносящихся из окон. Ничего. Только он. Его руки на моей талии, сжимающие ткань платья. Его тело, прижимающее меня к стволу с такой силой, что у меня перехватывало дыхание. Его губы, которые целовали меня так, будто он ждал этого всю свою жизнь, будто этот поцелуй был для него глотком воды в пустыне, будто я была единственным, что имело значение во всей вселенной.

И я ответила. На этот раз — без колебаний, без паники, без идиотских попыток оттолкнуть его или сделать вид, что мне это безразлично. Мои руки, которые до этого момента висели безвольными плетьми, сами собой, инстинктивно, взметнулись вверх и обвили его шею, притягивая его ближе, еще ближе, стирая последние оставшиеся миллиметры. Мои пальцы зарылись в его волосы — мягкие, прохладные, пахнущие осенним ветром, дождем, мятой и чем-то еще, чему я не знала названия. Я притянула его к себе с такой силой, на какую только была способна, и почувствовала сквозь поцелуй, как он улыбается — широко, победно, счастливо. Его улыбка впечаталась в мои губы, и я поняла, что улыбаюсь в ответ.

Это было безумно. Это было вопиюще неправильно с точки зрения приличий, этикета, здравого смысла и всего того, чему меня учили с детства. Это было невозможно — мы были из разных миров, из разных семей, у нас были разные планы на жизнь. И мне было на это абсолютно, катастрофически, до искр из глаз наплевать. Потому что мне нравилось это. Мне нравился он. И это чувство было больше, чем все правила вместе взятые.

Не знаю, сколько прошло времени. Минута? Две? Целая вечность, спрессованная в одно мгновение? Я потеряла счет и не хотела его находить. Когда он наконец отстранился — с явной неохотой, с тихим, разочарованным стоном, который вибрацией прошел через все мое тело, — я все еще стояла, прижавшись спиной к шершавой коре, и не могла открыть глаза. Боялась, что если открою, то все исчезнет, окажется сном, миражом. Его дыхание было таким же сбивчивым, как мое, — рваным, частым, горячим, — и его лоб касался моего лба, а кончик его носа упирался в мой.

— Нам правда пора возвращаться, — прошептал он, и в его голосе прозвучало такое искреннее, такое глубокое сожаление, что у меня защемило сердце.

— Знаю, — ответила я.

Никто из нас не двинулся.

Прошло еще несколько долгих, мучительно-сладких, наполненных тишиной и дыханием мгновений, прежде чем мы наконец смогли отлепиться друг от друга. Лайам, не говоря ни слова, поправил мою шаль, которая сползла с плеча и готова была упасть на мокрую траву, — его пальцы на секунду задержались на моем плече, посылая новые разряды электричества по телу. А я, в свою очередь, попыталась пригладить его волосы — совершенно безнадежное занятие, потому что они все равно торчали во все стороны, делая его похожим на взлохмаченного, очаровательного мальчишку. Мы обменялись взглядами, и я увидела в его глазах то же самое, что чувствовала сама: радость, чистую, незамутненную, бьющую через край. Страх — перед тем, что это может закончиться. Надежду — на то, что это только начало. И что-то еще. Что-то большее. Что-то настоящее, глубокое, фундаментальное.

— Идем, — сказала я, решительно беря его за руку и переплетая наши пальцы. — Пока нас не хватились и не отправили поисковый отряд.

Мы вернулись в дом вместе, плечом к плечу, но у самой двери, ведущей в холл, он мягко, но настойчиво, отпустил мою ладонь. Правильно. Разумно. Безопасно. Никто не должен был знать. Пока. Это был наш секрет, наше общее сокровище, и я собиралась хранить его как зеницу ока.