И я, обычная ведьма — пусть и дочь Верховной, пусть и не самая глупая, пусть и облачённая в белое платье Алой ночи, — не имела права этого видеть.

Но смотрела.

И не могла отвести взгляд. Почему? Почему мне это показывают?

— Почему? Что бы ты понимала с чем столкнулась. Морхальд создавал миры, — продолжил Страж. — Наводил в них порядок, уничтожал излишний хаос. Илария наполняла эти миры жизнью, давала им дышать. И всё шло своим чередом. Миры жили. Были счастливы, каждый по-своему…

Пространство вокруг нас подёрнулось дымкой, и декорации как по команде сменились. На сцене возникли тысячи существ — огромные, чешуйчатые, крылатые. Они свободно перемещались на кожистых крыльях сквозь звездную пустоту — с одной планеты на другую. Всё в них буквально кричало о величии, власти, силе… Но глаза. В них была пустота. Ни радости, ни страха, ни любви — только ледяной холод и болезненное безразличие ко всему. Словно… в них нет души. Эта мысль больно резанула что-то в груди, а глаза резко распахнулись от дикого, тошнотворного ощущения неправильности.

— Драконы — лучшие творения Морхальда, — голос Стража звучал ровно, без осуждения, будто он рассказывал не о живых существах, а о бессмысленной безделушке. — Идеальные воины. Бесчувственные существа для уничтожения хаоса и тёмных тварей. Морхальд выковал их из вечного льда. Илария вдохнула жизнь, но сердце оставила холодным.

— Странное зрелище, если честно, — передёрнула я плечами. — Словно живые куклы…

— Так и было, — и в голосе его мне почудились нотки осуждения. Или показалось?

Голос Стража стих, оставляя после себя лишь эхо и странное, не самое приятное послевкусие. Перед глазами всё ещё стояли пустые, болезненно-безразличные глаза драконов, скользящих по звёздной пустоте и не видящих вокруг себя ничего — ни красоты, ни ужаса, ни самой жизни…

Я передёрнула плечами, прогоняя наваждение. Захотелось вдруг домой, в уютную гостиную, в свое любимое мягкое кресло. Забраться в него с ногами, укутаться в плед и прикрыв глаза посидеть с кружкой сладкого какао в тишине, нарушаемой лишь умиротворяющим потрескиванием углей в камине. Так и сделаю, как только всё закончится. Только… когда все это закончится? И почему Страж показывает все это мне? По идее, скоро узнаю ответы. А пока послушаю.

— И долго это продолжалось? — разбила я повисшую тишину, не узнавая собственный голос — хриплый, чужой, будто я перед этим стащила у Сель ведро её замороженных фруктов. — Тысячи лет? Миллионы?

— До тех пор, пока у Морхальда не появилась дочь, — ответил Страж и обернулся ко мне.

По спине тут же пробежался холодок, а по нервным окончаниям словно хорошенько прошлись разрядами молний. Пространство снова пришло в движение, дрогнуло, переливаясь перламутром, после чего явило новую картину.

— Ты ведь знаешь, что у богов тоже могут быть дети, — тихо сказал он. — Илария творит из света и тепла, из весенних гроз и первых лепестков. Её дети — само дыхание жизни. А Морхальд…

Пространство осветилось холодным мерцающим сиянием.

— Морхальд — скульптор. Он высекает из вечного льда, из памяти остывших звёзд, из кристаллов, что старше любых миров. Драконы — тоже его дети, в какой-то мере. Но однажды он создал нечто иное.

То, что сейчас происходило прямо на наших глазах… Не поддавалось никакому логическому объяснению. Это было что-то за гранью моего понимания. Но мне и не нужно было этого понимать. Увидеть и принять — вот чего от меня хотели…

Из ледяной глыбы, пульсирующей голубоватым светом, стали проступать очертания фигуры. В первое мгновение я решила, что это будет дракон, ну или демон — насколько понимаю, это тоже творения Морхальда. Но нет. Это была… девушка. Хрупкая, с острыми чертами лица и длинными, угольно-чёрными волосами, струящимися, как застывший водопад.

— Лира — единственная и любимая дочь Морхальда. «Лёд, что обрёл голос», — продолжил свой рассказ Страж. — Вечность в одиночестве — что может сравниться с этим? Богам тоже нужен кто-то родной. Вот и Морхальд, глядя на детей Иларии, подумал о собственно ребёнке. Он не мог создать жизнь — лишь бездушных монстров, — но мог вложить в свое творение часть своей божественной сути. И он это сделал.

Я смотрела, как силуэт принимает более чёткие очертания, вздрагивает всем телом и… открывает глаза. Глаза, полные жизни, жажды жизни, любопытства. Глаза, в первые секунды показавшиеся мне до ужаса знакомыми… Вот только где я могла их видеть?