— Ну вот, малыш, мы и на месте, — прошептала Кэрри, ступая на нетронутый наст.

Алые огни Алой ночи уже зажглись в небе — первые, робкие, как отблески далёкого пожара. Её место силы встретило её тишиной.

Кэрри закрыла глаза, сбросила туфли и шагнула вперёд, туда, где вековые, необъятные деревья расступались, открывая взгляду неприметную тропинку, залитую лунным светом, что вела глубоко в недра Великого леса.

— Пора, — прошептала она и сделала уверенный шаг навстречу со своим источником.

Ледяной лес встретил меня не холодом — величием. Вековые сосны терялись макушками где-то в вышине, в объятиях вечной ночи, и стояли здесь, казалось, испокон веков. Их корни, могучие, как драконьи лапы, уходили глубоко в промёрзшую землю, питаясь древней, как сам мир, магией. Кроны, укутанные в пушистые снежные шубы, почти не шевелились — деревья спали тем непробудным сном, которым спят только по-настоящему бессмертные существа.

Иней сверкал на шершавых стволах, превращая каждую трещинку в россыпь бриллиантов. Тишина стояла такая, что слышно было, как снежинки касаются друг друга. Воздух — прозрачный и чистый, — наполнял лёгкие сладкой ледяной свежестью, заставляя сердце биться медленнее, а мысли — тянуться, как густой мёд.

Я шла босиком по насту. Ступни давно онемели, но я не чувствовала холода — лишь лёгкое покалывание тысячи магических иголочек. Белое платье, расшитое серебряными рунами Сель, невесомым облаком струилось за мной, не касаясь снега и оставляя на нём лишь едва заметный лунный след.

Саламандрик уютно устроился на моём плече, вцепившись в ткань крошечными коготками. Время от времени он довольно попискивал и выпускал из ноздрей тонкие струйки дыма — согревал нас обоих.

Я вспомнила, как в детстве отец кружил меня по залу, изображая ветер. Как пахло от него грозой и кожей. Как он смеялся — искренне, по-детски. И как редко я слышала этот смех.

— Дура ты, Кэрри, — прошептала я, обращаясь к кому-то далёкому внутри себя и тут же поймала укоризненный взгляд мелкого. На мгновение поджала губы… но упрямо повторила: — Дура!

Мой отец — дракон. Мама — ведьма. И они любят друг друга так сильно, что я до сих пор поражаюсь этой любви. Мой дед тоже был драконом, а бабушка — ведьмой, и о их любви можно слагать лирические баллады. Да, бабушка часто ворчала на деда, а тот в ответ всегда загадочно улыбался, а потом хватал её в охапку и уносил куда-то в своё тайное логово. Сколько себя помню, бабушка всегда смотрела на деда с такой нежностью, от которой в груди что-то щемило, и он смотрел на неё точно так же. А когда несколько лет назад дедушка ушел за грань, ба ушла следом. Без грусти, без сожаления — с твёрдой уверенностью в правильности своего поступка.

«Радость моя, — были её последние слова, — я прожила слишком длинную и слишком счастливую жизнь с твоим дедом, чтобы теперь жить тут без него столь печально. Нет уж, старый пройдоха меня не пустил в положенный час за грань — пусть и не надеется теперь отдохнуть от меня».

И вот сейчас я вдруг задумалась. У меня всю жизнь перед глазами было как минимум два примера счастливого брака с драконами. Так почему я решила, что все драконы — чудовища, готовые запереть меня в золотой клетке? Из-за одного напыщенного идиота на балу? Нелепых слухов, непонятно кем распускаемых? Глупых девичьих обид?

— Какая тупость, Кэрри! — простонала я и зажмурилась. — И как ты вообще докатилась до жизни такой?

Арден… Я вдруг поймала себя на том, что перебираю в памяти его взгляды. Не те, насмешливые, а те осторожные, короткие, которые он бросал украдкой, думая, что я не вижу. Да даже насмешливые, если отринуть прошлое, могу сказать с уверенностью: мне тоже нравились. За всё время нашего знакомства я ни разу не заметила в них драконьей спеси или жестокости. Нет, в них всегда было тепло, забота и нежность. С ним я могла быть… собой. Уставшей, взлохмаченной, испуганной или счастливой — с руками, перепачканными в зельях или травах. При этом не чувствовать себя замарашкой или какой-то недостойной. Он принимал меня всё это время. Помогал, по мере возможностей, и оказывался рядом в нужный момент. Принимал, несмотря на обман и порошок.

Глупо, наверное, но от этих мыслей на душе становилось тихо и светло, как в этом заснеженном величественном лесу.

— Ладно, — тихо сказала я в пустоту. — Разговор ты точно заслужил. Хотя мог бы и раньше сказать правду о себе… Или не мог? А как бы я себя повела на его месте? И как бы отреагировала, признайся он сразу?

Саламандрик что-то тоненько пискнул и чихнул, выпуская на волю столп маленьких искорок.