— Генерал, караульный Степан исчез. Кухонный мальчик говорит, что поднос передал ему человек в форме внутренней стражи. Лица он не разглядел. На кухонном входе нашли вторую пломбу с печатью Тихона. Подложную.

Аскольд даже не повернулся сразу.

Сначала он посмотрел на флакон. Потом на мое запястье. Потом на Радану.

— Это тот же состав, которым удерживали ее печать?

Радана закрыла футляр.

— Да. Слабее, чем тогда, но основа та же.

Слова легли тяжелее любого обвинения.

Меня не просто пытались отравить после архива. Меня пытались вернуть в состояние прежней Дарины: слабой, путающей память, неспособной заставить родовую печать говорить.

А может быть, не меня.

Ее.

Ту женщину, которая писала в дневнике неровным почерком: “Не верь моей печати”.

Аскольд подошел к окну и резко отдернул штору. За стеклом темнел двор. Снег падал густо, скрывая следы почти сразу после того, как они появлялись.

— Закрыть все ворота, — сказал он Тихону. — Внутреннюю стражу разделить на тройки, никого одного не оставлять. Степана найти живым. Или с теми, кто помог ему уйти. Бориславу перевести в соседнюю комнату, под охрану. Еду, воду, лекарства — только через Радану и Милорада, с двойной проверкой.

— Есть, генерал.

Тихон ушел.

Я смотрела на Аскольда и понимала: сейчас он не просто охраняет меня. Он защищает собственный дом от того, что уже проросло внутри.

Он повернулся ко мне.

— Кто-то хочет, чтобы вы не дошли до суда.

— Нет, — сказала я.

Его взгляд стал жестче.

— Нет?

— Кто-то хочет, чтобы я дошла до суда молча. С подложной печатью, слабой памятью и вашей уверенностью, что все уже доказано.

Аскольд ничего не ответил.

И это молчание было честнее любых обещаний.

Радана убрала флакон в защитную коробку и тихо добавила:

— Тот, кто сделал это, знал не только мои печати. Он знал, как именно была связана родовая печать госпожи Воронец.

Я провела пальцами по запястью. Серебряный знак был теплым, живым, но вокруг него оставался серый след.

— Значит, он не снаружи, — сказала я. — Он уже давно внутри.

Я думала, что после яда самое трудное — не потерять сознание.

Ошиблась.

Самым трудным оказалось сидеть в кресле, смотреть, как Радана запечатывает отравленный флакон в защитную коробку, и понимать: меня снова пытались превратить в удобную женщину. Не убить сразу, не убрать с дороги грубой силой, а сделать слабой, сомневающейся в собственной памяти, неспособной доказать даже то, что видела своими глазами.

Так работали люди, которые знали цену бумаге и молчанию.

Они не просто прятали доказательства.

Они делали так, чтобы свидетель сам перестал себе верить.

Радана протерла мои пальцы второй влажной тканью. Первая уже лежала в медной чаше, свернувшись серым комком. Пепел, которым был смазан воск, въелся в кожу не глубоко, но запястье продолжало ныть. Серебряный знак Ладожских под кожей то теплел, то снова становился холодным.

Аскольд стоял у стола. На его ладонях тоже остались следы обработки: кожа покраснела, на правой руке проступила тонкая серая линия, похожая на отпечаток моего знака.

Я смотрела на нее дольше, чем следовало.

Он заметил.

— Это пройдет, — сказал он.

— Вы спрашивали у Раданы или решили сами?

— Радана сказала, что пройдет.

Целительница, не поднимая головы, сухо добавила:

— Если генерал в ближайшие часы не начнет доказывать, что драконья кровь сильнее здравого смысла.

— Я не планировал.

— У вас это часто выходит без плана.

В другое время я бы усмехнулась. Сейчас сил хватило только на короткий вдох.

За дверью менялась стража. Я слышала шаги, тихие голоса, металлический звук застежек. После попытки отравления дом Воронцов перестал притворяться спокойным. Он дышал тревогой: осторожно, через закрытые двери, но все равно слышно.

Бориславу увели в соседнюю комнату под охраной. Она не хотела уходить, смотрела на меня так, будто оставляла на краю пропасти. Пришлось пообещать, что я не умру за те десять минут, пока Радана будет ругаться с генералом без свидетелей.

Радана действительно ругалась.

Тихо, аккуратно, так, что каждое слово было точнее удара.

— Вы дали слишком много огня, — сказала она Аскольду, снова взяв его руку. — Еще немного, и я лечила бы ожог вместо отравления.

— Если бы дал меньше, пепел ушел бы в печать.

— Да. Поэтому в следующий раз не делайте вид, что умеете лечить лучше меня.