Вопрос прозвучал коротко, но в нем было все: рукав, перчатка, кожа, чужая близость и то, что мое тело все еще мое, даже если вокруг рушится безопасность.

— Да.

Он разрезал перчатку по шву так аккуратно, будто работал не с тканью, а с живым нервом. Радана сорвала остатки кожи с моей ладони и тихо выругалась.

На пальцах у меня был серый налет.

Почти невидимый. Как пыль.

Радана поднесла к нему стеклянную пластинку. Та сразу покрылась белым налетом изнутри.

— Ледяная сонь с печатным пеплом, — сказала она. — Не для еды. Для кожи. Через живой знак идет быстрее.

— Смертельно? — спросил Аскольд.

— Если много — да. Здесь меньше. Но ей хотели не только отравить.

Я уже понимала.

Печать на запястье становилась тяжелой, как чужая рука. Мысль двигалась медленнее. Звуки в комнате отдалялись, словно кто-то закрывал двери одну за другой.

— Они хотели снова ее удержать, — сказала я.

— Не говорите, — приказала Радана. — Дышите ровно.

Аскольд оказался передо мной. Я не заметила, как он успел подойти. Его лицо было близко, но не нависало. Он встал так, чтобы я видела его, а не расплывающуюся комнату.

— Дарина, смотрите на меня.

— Не люблю... когда приказывают...

— Тогда считайте это просьбой, сказанной очень плохим тоном.

Я бы рассмеялась, если бы не онемел язык.

Радана быстро раскрывала футляр, доставала пузырьки, смешивала что-то в маленькой чашке. Борислава плакала молча у стены. Тихон стоял в дверях и не позволял никому войти.

— Нужно тепло, — сказала Радана. — Живое. Сильное. Иначе пепел уйдет в знак.

Аскольд сразу понял.

— Через мою печать?

— Через вашу кровь и ее знак. Осторожно. Если дадите слишком много огня, будет ожог. Если мало — не вытянем.

Он посмотрел на меня.

— Я должен взять вашу руку.

— Вы уже... спрашивали.

— Спрошу еще раз.

Комната плыла. На краю зрения темнело. Было легче кивнуть, чем говорить, но я все же выдавила:

— Берите.

Он взял мою руку двумя ладонями.

Не сжал. Зафиксировал, чтобы запястье не дернулось. Его кожа была горячей, но не обжигающей. В первое мгновение стало почти легче. Потом через печать прошла боль.

Не резкая. Глубокая. Как если бы из кости вытягивали застрявшую ледяную иглу.

Я вдохнула сквозь зубы.

— Больно? — спросил он.

— Поздно... спрашивать.

— Нет. Если скажете остановиться, я остановлюсь.

Я хотела сказать, что тогда умру из упрямства, но язык не слушался. Вместо этого сжала его пальцы. Не для близости. Чтобы не упасть.

Он понял.

Тепло усилилось.

Серебряный знак на моем запястье вспыхнул. Под кожей проступили линии круга, крыла и разреза. Серый налет на пальцах потемнел, собрался в тонкие крупинки, будто пыль вытесняли наружу. Радана провела по коже влажной тканью, потом приложила к запястью холодную пластину.

— Еще немного, — сказала она.

Аскольд не смотрел на нее. Он смотрел на меня.

— Дышите.

— Вы опять.

— Да. Я плохо обучаем.

— Неправда. Просто... упрямый.

— Это в доме Воронцов считают достоинством.

— Зря.

На этот раз он почти улыбнулся. Почти. И от этого странного, неуместного движения в лице я вдруг удержалась в сознании крепче, чем от всех приказов.

Радана поднесла к моим губам чашку.

— Пейте маленькими глотками.

Отвар был мерзким. Горьким, соленым, с металлическим привкусом. Я выпила, потому что альтернатива была хуже. Через минуту меня затрясло. Еще через минуту стало жарко, потом холодно, потом мир наконец перестал расползаться.

Аскольд отпустил мою руку только тогда, когда Радана кивнула.

На его ладонях остались серые следы.

— Вам тоже нужно обработать, — сказала я.

Голос вернулся хриплым, но своим.

— Сейчас не главное.

— Если скажете это Радане, она ударит вас склянкой.

Целительница даже не подняла головы.

— Уже выбираю.

Тихон за дверью кашлянул. Кажется, чтобы скрыть неуместную реакцию.

Аскольд позволил Радане протереть ему руки. Я села в кресло, потому что стоять больше не могла. Борислава подбежала ко мне, но остановилась, не решаясь коснуться.

— Госпожа...

— Ты не виновата.

— Я должна была проверить.

— Ты проверила то, что могла. Поддельная печать для того и нужна, чтобы пройти проверку.

Она заплакала сильнее, но уже беззвучно.

Тихон внес стул к двери и положил на него тканевый сверток.