— Вы превышаете полномочия, князь, — сказал Ратибор.
— Я в своем возрасте превышаю только порог, когда есть перила.
— Я внесу протест.
— Внесите. Аккуратно, с полями. Милорад любит поля.
Аскольд почти незаметно посмотрел на меня.
В его глазах впервые за день мелькнула тень усталой усмешки. Неуместная, короткая. Человеческая.
И я вдруг поняла: мне стало легче не только от видения прежней Дарины. Легче стало от того, что в этой комнате ее больше не стирали. Ее голос услышали. Ее письмо нашли. Ее брат перестал быть беглецом без лица.
Но дом еще не отпустил нас.
Когда мы уже собирались выходить, серебряная линия на родовой доске снова дрогнула. Не у имени Светозара.
У моего.
Дарина Яровна.
Буквы начали светиться. Сначала ровно, потом свет разделился надвое. Одна линия осталась в имени. Вторая тонкой нитью потянулась к моему запястью.
Радана резко обернулась.
— Не двигайтесь.
Я замерла.
Свет от доски прошел по воздуху, коснулся моей печати и вошел под кожу. Боли не было. Только холодное, ясное ощущение: род проверяет не кровь, а волю.
Перед глазами на миг возникла прежняя Дарина.
Она стояла в той же комнате, но уже не была измученной. Лицо спокойное, грустное, почти прозрачное.
“Живи”, — сказала она.
И исчезла.
Серебряная линия на доске больше не двоилась.
Имя осталось одно.
Мое и не мое.
Дарина Ладожская.
Я опустила рукав и поняла, что плачу снова, но теперь без ужаса.
Аскольд смотрел на родовую доску так, будто только что стал свидетелем чужого суда, где его мнение ничего не значило. И, кажется, именно это было правильно.
— Что произошло? — спросил он.
Я вытерла щеку ладонью.
— Дом принял выбор.
— Чей?
Я посмотрела на имя на доске.
— Ее. И мой.
Никто не ответил.
Даже Ратибор молчал.
За окном Ладожского дома поднялся ветер, и старые ставни тихо ударили о стену. Дом снова задержал дыхание, но теперь уже иначе. Не как мертвое место, а как тот, кто слишком долго ждал, пока услышат спрятанную правду.
Мы вышли из родовой комнаты с письмом Светозара, костяным указателем и пониманием, что следующий путь ведет не обратно к совету.
Он вел под лед.
Туда, где отец учил детей слушать трещины.
И где, возможно, еще звучал голос брата, которого все слишком поспешно назвали предателем.
Глава 10. Граница доверия
Ладожский дом не отпустил нас сразу.
После родовой комнаты все вроде бы было решено: письмо Светозара найдено, костяная пластина внесена в опись, заколка признана личной вещью, а родовая доска подтвердила то, что я пока не могла произнести без внутренней дрожи.
Прежняя Дарина не была вытеснена.
Она позвала меня.
Но знание не сделало шаги легче. Когда мы спустились в главный холл, ноги все еще казались не вполне моими, а дом вокруг смотрел темными дверями и пустыми местами на стенах, откуда канцелярия сняла портреты, грамоты или родовые знаки.
Здесь уже прошлись чужие руки.
Аккуратно, по описи, под печатью закона. И от этого следы казались не менее грубыми.
Ратибор Лесницкий первым нарушил молчание:
— Найденные предметы должны быть переданы представителю канцелярии для доставки в дом Воронцов.
Он стоял у лестницы, прижимая к себе свою книжицу. Лицо у него оставалось тусклым, но глаза стали внимательнее. Слишком внимательными для человека, который только фиксирует.
Князь Буревой остановился так резко, что Ратибор едва не сделал шаг назад.
— Не должны.
— Князь, при всем уважении...
— При всем уважении вы можете записать, что я не отдал найденные предметы человеку, который не смог войти в родовую комнату без разрешения дома.
Ратибор побледнел.
— Это оскорбление канцелярии.
— Нет. Это описание вашего положения у двери.
Я бы улыбнулась, но сил не хватило. Радана все еще держала меня за локоть, хотя уже не так крепко. Она делала вид, что просто идет рядом, но пальцы на моей руке были теплые и уверенные: если я начну падать, она заметит раньше меня.
Аскольд шел справа, на расстоянии полушага. Не касался. Не вел. Но я чувствовала его присутствие так же явно, как теплую печать под рукавом.
Это раздражало.
И успокаивало.
Две вещи, которые никак не должны были жить рядом, но в этот день многое перестало спрашивать моего разрешения.