Истинная связь. В другой книге, в другой жизни, в другом теле это могло быть романтическим поворотом. Здесь это было еще одним юридическим риском. Еще одной причиной, по которой меня могли запереть в чужой судьбе и назвать это предназначением.

Я открыла глаза.

— Я не стану любить по печати.

Аскольд произнес тихо:

— Я не прошу.

— Сейчас нет. А потом?

— И потом не буду.

— Слова.

— Да. Поэтому закреплю делом.

Он подошел к столу, взял чистый лист из стопки и положил перед собой. Милорада в комнате не было, но Аскольд явно не нуждался в правнике, чтобы понимать силу письменного обещания.

— Что вы делаете?

— Пишу распоряжение.

— Какое?

Он взял перо.

— Пока идет расследование по Северному маяку и подлогу родовой печати, Дарина Яровна Воронец сохраняет защиту дома Воронцов без обязанности супружеского исполнения, совместных покоев, брачной близости и публичного подтверждения союза. Любые попытки ссылаться на истинный отклик как на основание для давления, удержания или ограничения ее воли считать нарушением приказа главы дома.

Я смотрела на него и не сразу нашла, что сказать.

Радана тоже молчала.

Перо скользило по бумаге ровно. Почерк у него был жестким, четким, как на актах. Только теперь подпись сильного человека работала не против меня.

И я боялась довериться этому ощущению.

— Вы понимаете, что такой приказ можно прочитать как признание, что вы раньше давили? — спросила я.

— Можно.

— И все равно напишете?

— Уже пишу.

— Почему?

Он не поднял головы.

— Потому что вы правы. Защита без выбора слишком похожа на клетку. И потому что я вчера положил перед вами перо, не зная, была ли ваша воля свободной.

Я села обратно. Не потому, что успокоилась. Ноги снова стали ватными.

— Вы не знали.

— Я должен был узнать до развода.

Это прозвучало просто.

Так просто, что ударило сильнее красивого покаяния.

Радана тихо отодвинула от меня чашку с остатками противоядия.

— Генерал, для такого распоряжения нужен свидетель.

— Позовите Милорада.

— И еще один, не из ваших людей.

Он задумался.

— Белозар?

— Он из канцелярии и сейчас не лучший выбор.

— Тогда вы.

Радана прищурилась.

— Я целительница, не правник.

— Вы лечили госпожу Воронец после попытки удержания печати. Ваше свидетельство важно.

— Согласна. Но я бы добавила Бориславу.

Аскольд посмотрел на меня.

— Решать вам.

Я не ожидала этого. Маленькая пауза получилась слишком заметной.

— Бориславу, — сказала я. — Она слышала достаточно, чтобы понимать цену молчанию.

Аскольд кивнул и отправил стражника за Милорадом и Бориславой.

Пока их ждали, в комнате стало странно тихо. Не пусто, а осторожно. Радана проверяла мои зрачки и пульс, Аскольд стоял у стола с незавершенным распоряжением, а я пыталась привыкнуть к мысли, что мое тело может реагировать на его присутствие не только страхом прежней Дарины.

Запястье теплело, когда он был рядом.

Я ненавидела это.

Не его даже. Сам факт. Мне не хватало опоры в себе, а мир подсовывал опору в мужчине, которому я не могла доверять.

— Это можно убрать? — спросила я у Раданы.

— Что именно?

— Истинный отклик.

Она поняла не сразу, а потом ее лицо стало серьезнее.

— Полностью — нет. Ослабить — можно. Искажать — опасно. Насильно рвать — еще опаснее, особенно после того, что с вами уже делали.

— То есть я должна жить с этим?

— Вы и раньше жили. Просто не знали.

— Замечательное утешение.

— Я не утешаю. Утешения редко лечат.

Аскольд тихо сказал:

— Я могу держаться дальше.

Я повернулась к нему.

— Что?

— Ваша печать реагирует на расстояние. Я могу выходить из комнаты, когда мое присутствие мешает.

Мне захотелось ответить резко, что не надо делать из себя жертву. Но он сказал это без обиды. Как практическое предложение. Мне снова стало неуютно от того, что он иногда умел выбирать правильные слова.

— Ваше отсутствие не решит проблему, — сказала я.

— А присутствие?

— Тоже.

— Тогда что решит?

— Правда.

Он посмотрел на меня так, будто этот ответ совпал с его собственным.

— Значит, продолжим искать.

Дверь открылась после короткого стука. Милорад вошел первым, уже с дорожной папкой под мышкой. За ним — Борислава. Девушка была бледная, глаза красные, но она держалась. Увидев меня в кресле, она чуть заметно выдохнула.

— Я жива, — сказала я прежде, чем она успела спросить.

— Вижу, госпожа.