Тепло в тесной комнате, усталость, запах чернил и крови, чужие голоса за стеной — все это вдруг сделало происходящее не менее опасным, а более настоящим. Не зал суда, не ледяной ход, не бой на дороге. Просто маленькая комната под снегом, где бывший командующий сидел без мундира, а я завязывала ему повязку и старалась не думать, как близко его лицо.

— Я хочу вас поцеловать, — сказал Аскольд тихо.

Мир не остановился.

Милорад продолжал писать. За окном скрипнули полозья. Тихон у двери, возможно, перестал дышать, но сделал вид, что его вообще нет.

А я смотрела на Аскольда и чувствовала, как печать на запястье становится теплой.

Не больной. Не принуждающей.

Просто живой.

— Вы решили предупредить, чтобы я успела возразить?

— Да.

— И если возражу?

— Тогда я буду сидеть и пытаться не выглядеть слишком несчастным.

Это было так неожиданно, так не похоже на генерала из первого вечера, что я не сразу удержала улыбку.

— У вас получится плохо.

— Знаю.

Смешно не было.

Но стало легче.

Я опустила взгляд на его повязку, на свои пальцы, на линию между нами, которую мы оба уже несколько раз выбирали не переступать. От страха. От осторожности. От уважения к тому, что истинный отклик не должен решать за меня.

И вдруг я поняла: сейчас решает не он.

И не печать.

Я.

— Это не прощение, — сказала я.

— Знаю.

— Не обещание.

— Да.

— Не доказательство истинности.

— Просто ваш выбор. Сейчас. И только если вы этого хотите.

Я наклонилась первой.

Поцелуй вышел коротким. Не торжественным, не исцеляющим, не тем, что в один миг отменяет кровь, суд и чужие преступления. Просто теплым. Настоящим. Слишком тихим для всего, что уже случилось между нами, и слишком сильным для моей попытки считать его мелочью.

Аскольд не потянул меня к себе.

Не удержал.

Только ответил так осторожно, будто я была не слабой, а важной.

Я отстранилась первой.

Запястье горело, но не от боли.

Мы смотрели друг на друга в маленькой комнате городового дозора, и я впервые не хотела сразу ставить стену обратно. Не потому, что доверяла полностью. Не потому, что забыла, кем он был в начале. А потому, что сегодня он не потребовал, не взял, не назвал мое сомнение глупостью.

Он дал мне место выбрать.

Милорад громко поставил перо в чернильницу.

— Я стар, но не слеп. Когда закончите менять политическую обстановку в комнате, сообщаю: слепок с бумаги готов.

Я закрыла глаза.

— Милорад.

— Я пишу, я не здесь, — напомнил он. — Но слух у меня, к сожалению, остался.

Аскольд медленно поднялся. На этот раз без резкого движения, за что я мысленно поблагодарила Раданy.

Тихон открыл дверь после короткого стука. На пороге стоял молодой дозорный, весь в снегу.

— Старший Силан велел передать. Мальчика Фрола записали. И еще... у ворот Черного моста нашли следы белых дорожных фонарей. Такие ставят на сани дома Морозных.

Милорад поднял голову.

— Свежие?

— Ночные. Снег их почти забил, но под навесом остались отпечатки полозьев. А у крепостных ворот уже проверили: ночью сани Морозных выходили из Воронцова двора. Вернулись перед рассветным судом.

В комнате стало тихо.

Я медленно повернулась к Аскольду.

В его лице не было удивления. Было подтверждение худшей догадки.

— Значит, Ладислава была в городе той ночью, когда Жарин перестал говорить, — сказала я.

Милорад аккуратно сложил слепок с найденной записки.

— И теперь у нас есть вопрос, который нельзя задать мягко.

— Какой? — спросил Тихон.

Я посмотрела на строку, переписанную с бумаги из свечи.

Ключ у Морозной.

— Почему женщина, которую готовили на место жены генерала, оказалась рядом с ключом Ладожских и мертвым интендантом.

Крепость к вечеру выглядела так, будто ее не осаждали, а убедили сомневаться в самой себе.

У ворот стояли не только воронцовские стражники. Рядом с ними переминались люди Высокой канцелярии, двое городовых дозорных, несколько советных писарей и посыльный от полковника Драгунова. На снегу смешались следы сапог, полозьев и лошадиных копыт. Синие фонари над аркой горели ровно, но даже их свет казался настороженным.

Мы въехали через нижние ворота без гербовых знаков, с новым слепком бумаги из свечи, с показаниями мальчика Фрола, с городским протоколом и вопросом, который мог расколоть весь красивый порядок Кленецкого.

Ключ у Морозной.

Я повторяла эти три слова про себя всю дорогу от Черного моста.