Милорад поднял голову.

— Суд собирается заново.

Буревой вернул ему перо.

— Теперь пишите, старый гриб. Сейчас начнется самое скучное: закон догонит правду.

Я посмотрела на Аскольда.

Он был бледен, ранен, без командного знака и все равно рядом. Не над мной. Не впереди. Рядом.

— Сможете идти? — спросила я.

— Да.

— Это не ответ.

Он устало посмотрел на меня.

— С вашей помощью — да.

Я поднялась первой и протянула ему руку.

Он принял ее.

И на этот раз никто из нас не сделал вид, что это только равновесие.

Северный зал встретил нас не тишиной.

Тишина была бы проще. В ней люди хотя бы понимают, что происходит нечто важное. Здесь же стоял сдержанный, нервный шум: шепот советников, скрип перьев, быстрые шаги у дверей, глухие голоса стражи. Казалось, сам дом Воронцов перестал быть крепостью и стал огромной грудной клеткой, в которой слишком часто бьется сердце.

Огонь Ладоги уже пришел сюда раньше нас.

Я поняла это по лицам.

Княгиня Ольшанская сидела во главе стола очень прямо. Перед ней лежали раскрытые протоколы, на которых еще мерцали слабые сине-золотые следы. Белозар стоял у стены, бледный до серости, без цепи на груди. Ратибор Лесницкий сидел рядом с городовым старшим Силаном Зоричем и писал так быстро, что перо едва не рвало бумагу.

Люди не просто услышали слух.

Они увидели.

Северные маяки. Синие кристаллы. Жарина. Глебова. Кабинет канцелярии. Прежнюю Дарину с серой полосой на запястье. Кленецкого, который говорил о людях как о неизбежной цене.

Правда прошла через их печати и документы, как огонь по сухой траве. Не уничтожила все сразу. Но показала, где лежит гниль.

Когда в зал ввели Остромира Кленецкого, шум стих.

Он шел между двумя стражниками Буревого. Руки в старом железе, без магических замков, без знаков канцелярского доступа. Лицо снова стало почти спокойным. Он умел собирать себя быстро. Даже сейчас, после договорного суда, после того как его собственные слова увидела половина северного совета, он держался так, будто это временная ошибка протокола.

Я шла за ним, опираясь на руку Аскольда.

Не потому, что хотела показать всем нашу близость. Просто ноги держали плохо, а запястье горело так, будто древняя дверь все еще помнила мою кожу. Аскольд тоже шел не ровнее обычного. Плечо кровило снова, лицо было бледным, но он не выпускал мою руку.

Не сжимал.

Не вел.

Давал опору.

И это различие теперь видели не только мы.

Ладислава вошла следом. Без прежней ледяной безупречности, с треснувшим кольцом Морозных на пальце и белым футляром, который нес Тихон. Морозную скобу так и не принесли в хранилище. Ее доставили отдельно, под печать Буревого и Милорада, уже после того как Кленецкий был взят.

Это тоже внесли в протокол.

Милорад шел последним, с папкой, в которую пытался сложить невозможное: древний договорный суд, признание родовых печатей, задержание главы Высокой канцелярии и медицинские угрозы Раданы в отношении всех участников.

У дверей лечебного крыла осталась сама Радана. Она не позволила принести Светозара в зал. Сказала, что если совет хочет еще одного мертвого свидетеля, пусть найдет себе другого врача.

Княгиня Ольшанская приняла это без спора.

Похоже, сегодня даже совет учился.

— Остромир Валентинович Кленецкий, — сказала княгиня.

Голос ее звучал ровно, но в нем больше не было прежней осторожности. Раньше она держала равновесие между порядком и сомнением. Теперь сомнение стало доказательством.

Кленецкий поднял голову.

— Княгиня.

— Вы будете говорить сейчас?

— Буду. Потому что все присутствующие увидели впечатляющее родовое представление, но не суд.

Буревой громко хмыкнул.

— Начинается.

Княгиня не посмотрела на него.

— Продолжайте.

Кленецкий сделал шаг вперед, насколько позволяли стражники.

— Договорный огонь показал образы, вызванные тремя заинтересованными сторонами: Ладожской, Воронцом и Морозной. Эти образы эмоциональны, убедительны, но не являются правовым доказательством без проверки. Я требую независимого рассмотрения в столичной коллегии и передачи всех родовых предметов под охрану Высокой канцелярии до окончания расследования.

— Высокой канцелярии, которую вы возглавляли? — спросила я.

Он повернулся ко мне.

— Я отстранен до выяснения. Учреждение не равно человеку.

— Вы долго пытались доказать обратное, когда говорили от имени закона.